Литературная Коломна

Мельников Виктор
Проза
Произведения Гостевая книга

Мудрость жизни

     МАЛЕНЬКАЯ
    Повесть
    
    
    Посвящается
    дочери Елене
    
    
    
    Немало воды утекло с того времени в реке Чулым... Вырос и Леш¬ка, став известным в своем городе человеком.
    Много повстречал он на своем пути людей, но одна встреча до сих пор не выходит из головы Алексея Коростылева. Нет-нет да и вспомнит он о той встрече с поэтом. В ту пору Лешка только-только начинал писать стихи. Вероятно, про это и надо рассказать сначала, а уж потом, когда все будет ясно, можно дойти и до той встречи, которая определила Лешкину судьбу...
    
    Лешка-поэт
    Вообще говоря, никаких предпосылок к поэтическому творчеству у Лешки не было. В свои шестнадцать лет он уже вовсю плотничал, успешно вгоняя в мозоли “правду жизни”. Работать он пошел потому, что голод, как всем известно, не тетка. Ну а когда стал кормиться своим трудом — о школе пришлось позабыть. Да и не очень он рвался в школу-то...
    Так что значилось за ним “семь классов и один коридор”, и особой тоски по этому поводу Лешка не испытывал, потому как если с образованием заковырка получилась, то на работе дела шли на лад: не всякий за ним поспевал. И бывалоча, взрослые мужики говаривали ему, поглядывая с уважением: “Ну ты, Лешка, зверь... Если сейчас за тобой, шпингалетом, ни хрена не угонишься, что же будет годам к тридцати, так тебя растак?”. Впрочем, так оно и вышло. Мужики как в воду глядели.
    Лешке было приятно знать, что уважают за дело. Жил он скромно, по пьянкам не шатался, из воли материнской не выходил и никакой работой не брезговал.
    Этим летом его впервые взяли в лес валить деревья. Тогда все и началось.
    Был вечер. Закат, словно огненное море, разливался над верхушками деревьев. Уже не слышно было жужжания бензопилы, жалобного хруста веток и грузного колокольного буханья деревьев. Солнечный шар медленно скатывался за грань между небом и лесом.
    Лешка лежал в траве и рассуждал о бренности жизни. “Вот дуб... Триста лет живет, — думал он, — а вся его жизнь — случайность. Игралище рока, можно сказать. Спилим мы его завтра, и следов от него будет — один пень. И то к следующему лету мхом зарастет. Чудно все-таки устроена эта жизнь — хоть у нас, хоть у этих вот деревьев...”
    Вдруг совсем рядом послышался тяжелый хруст, будто по зарослям перся трактор, но странный какой-то — без мотора. Лешка поднял голову. На вырубку выходил, не таясь, огромный лось. В розовой дымке заката он казался доисторическим зверем, провожающим уходящий день. Лешка раздвинул траву и шагнул вперед.
    Лось повернул голову и беззлобно глянул на него. Лешка раньше даже коров боялся, а тут как зачарованный — пошел, точно в сказку живую. И ведь лось подпустил его и даже позволил себя погладить! Ручной, что ли? Глаза большие, красноватые. От бархатных губ валил пар. Под шкурой — гора первобытной силы! Живот лося весь усеян репейником и колючкой. Лешка даже начал сдирать их.
    И вдруг услышал топот за спиной. Обернулся. Бежали рабочие. Впереди несся бригадир с ружьем.
    — Не стреляйте в него! — заорал Лешка на весь лес, подался вперед и раскинул руки.
    — Уберись! — хрипловато завыл бригадир. — Застрелю!
    Лешка в ответ только шире развел руки, повернулся к лосю и крикнул:
    — Чего стоишь?! А ну давай отсюда! Я тебя прикрою!
    Лосяра глянул на него испуганными лошадиными глазами — и пропал в темноте деревьев, точно видение. Просто удивительно, как такая здоровая туша может исчезнуть в несколько прыжков. Только в глазах еще оставалось движение темно-рыжей тени.
    Лесорубы остановились. Бригадир по инерции забежал вперед и начал длинное и заковыристое ругательство. Однако завершение этой сложной конструкции потонуло в громе выстрела: в сердцах он пальнул в небо.
    За ужином стояло напряженное молчание. Вдруг повариха сердито буркнула:
    — Лося бьют в осень, а дурака — завсегда.
    — Ну и что хотел доказать? — взорвался бригадир.
    — Надо, чтобы все по-честному было, — ответил Лешка. — Одно дело, когда на охоте, а когда сам пришел, доверился, а мы его...
    Бригадир хотел было что-то сказать, уже рот открыл — но замер и изумленно уставился на Лешку.
    
    Ночью Лешка летал. Снилось ему, будто он пти-
    ца: мечется от дерева к дереву, а сесть все никак не может. Только подлетит — а ствол тут же оборачивается пнем. Когда проснулся, на душе была тяжесть. С чего бы это? И вдруг Лешка понял, что ему жалко губить лес: и деревья, и зверье, жалко вчерашнего недотепу-лося.
    Утром, после завтрака, он подошел к бригадиру и стал проситься на городской объект.
    — За вчерашнее обиделся? — усмехнулся бригадир.
    — Это вы должны быть в обиде, что не удалось поесть лосятины, — возразил Лешка.
    — Чего же тогда просишься?
    Лешка хотел было сказать про лес, про то, что жалко его губить, да сдержался, не стал. Все равно ведь не поймут, скажут: совсем ты, парень, одурел.
    — Умаялся я чего-то...
    — Укатали сивку крутые горки, — понимающе вздохнул бригадир. — Говорил же я, что рано тебе лес валить, не окреп еще. Ладно, езжай...
    И они разошлись, руки друг другу пожав.
    У Лешки словно камень с души свалился.
    
    Домой он возвращался на лесовозе. На сердце было так легко, что прямо петь хотелось. И вдруг в рокоте мотора почувствовал он необычный ритм. Слова сами собой сложились в строчку, следом вторая выпорхнула. Так, в кабине, он сочинил свое первое стихотворение. И остановиться уже не мог. Когда выбрались к большаку, в голове сложилось еще одно.
    Лешка был как во сне. Он не слышал ни рева машины, ни болтовни шофера, а казалось ему, что бредет он лесной лощиной и сквозь кроны деревьев сыплются солнечные лучи, а он входит в речку и ступает по чистому дну по колени в воде...
    
    Мать встретила Лешку подозрительно.
    — Чего случилось, что ль?
    Не ответив, Лешка, не снимая ботинок, кинулся по чистым половицам к комоду. Достав тетрадку, приник к столу и, прикусив губу, принялся писать строчку за строчкой.
    — Никак увольняться надумал?! — всплеснула руками мать.
    Лешка поднял ошалелый взгляд:
    — А что, может, и уволиться придется, коли дело пойдет... — Глаза его мечтательно затуманились, и он с нежностью поглядел на тетрадь. — Поэтом я хочу быть.
    — Да ты рехнулся! Какой ты поэт? Ты чего городишь? Профессия у тебя хорошая, бригадир вон и разряд обещал повысить, а это значит — к зарплате прибавка. Что с тобой?! Или кто сглазил?
    — Да никто меня не сглазил! — Лешка прыснул. — А за стихи тоже деньги плотят, и еще какие! Ты лучше послушай:
    Яркое солнце. Тающий снег.
    Земные мотивы вечности.
    Все живое набирает бег,
    Пускаясь по бесконечности.
    
    — Ну как? — восторженно взглянул на мать Лешка.
    — Да вроде хорошо... — растерялась та. — В нашем роду никто этим не баловался. Но ты пока, Леш, работу-то не бросай. Ты сначала покажи кому-нибудь, чего написал.
    — Что же я — глупый, что ли? — солидно изрек Лешка.
    В районной газете “Ленинский путь” завотделом культуры Матвей Ильич Рубинштейн бегло просмотрел Лешкину писанину и вернул, печально глядя усталыми лосиными глазами:
    — О людях что-нибудь напиши... И прозой, пожалуйста. Тогда напечатаем.
    “Пенек! — ругался Лешка по дороге домой. — Удои да урожаи только на уме! А о настоящем, возвышенном — никакого понятия. Эх, знающего человека бы найти! Да где ж его в нашем городе взять? Наверное, только я один и пишу”.
    Но вскоре благоприятный случай Лешке представился.
    
    
    Таинственный незнакомец
    Однажды, когда Лешка возвращался с работы домой, его окликнул незнакомец:
    — Ты здешний?
    Лешка кивнул, степенно, по-рабочему.
    — Какое имя у вашей реки?
    Лешка ответил.
    — А как называется город?
    Это было уже слишком. Ну, улицу спросить — куда ни шло. А вот город не знать — это человек или из сумасшедшего дома сбежал, или с луны свалился. Лешка пригляделся. Незнакомцу на вид было лет двадцать пять, лицо бледное, глаза ясные, синие, внимательные, чуть насмешливые; лоб высокий, с залысинами; волосы курчавые, темные. И хотя одежда на нем была неприхотливая: затертые штаны, мятая выцветшая рубаха, побитые башмаки, но смотрелось все это, как на картинке из романа Майн Рида. Даже рваная телогрейка, которую мужчина держал на плече на манер гусарского ментика.
    — Так как называется ваш город?
    — Ачинск, — автоматически ответил Лешка и добавил: — Чудной вы какой-то...
    Незнакомец пожал плечами и глянул на сверкающую пятиглавием небесно-голубую церковь, былинную досто¬примечательность Ачинска, окруженную россыпью ветхих домишек.
    — Мне, может, тоже кажется, что ты чудной. Ведь, если приглядеться, мы все — дальние близкие родственники.
    — Выходит, я своего дядю встретил, — съехидничал Лешка.
    — Ну, дядя не дядя, а по какой-нибудь общности непременно родич. Вот ты, к примеру, чем занимаешься?
    — Плотничаю. Стихи пишу...
    — Ну вот и нашлась ниточка! — улыбнулся собеседник.— Наш с тобой общий мир — поэзия.
    — Вы — поэт?! — изумился Лешка.
    — А что, не похож? Не так одет? Смокинга не хватает?
    — И у вас что же, книжки есть?
    — Есть, есть...
    — А как вас зовут?
    — Павел Волгин. Московский поэт. Может, приходилось читать?
    — Да вроде имя знакомое. А Волгин — это ваш... как его... псевдоним?
    — Да нет, как ни странно, настоящая фамилия. По первости все удивляются. Ну а тебя как звать?
    — Лешкой... А скажите, товарищ Волгин, как это вы к нам в Сибирь из Москвы-то?
    — Я, брат Алексей, бродяга по натуре. Мне надо каждое слово пощупать руками, поднести к глазам, вдохнуть в себя его запах и только потом вписать в строку. Дело хлопотное, конечно, но по-иному не получается. Вот и хожу по свету, ищу свои слова.
    У Лешки от радости аж дух перехватило.
    — А можно, я вас к себе домой приглашу? Мне очень нужно с вами поговорить. Ведь это такая удача, что я вас встретил! Честное слово. Не смейтесь. Ведь вот тоже стихи пишу, а показать их некому. Друзьям моим одна радость — стакан губастенький хлопнуть.
    — Да я-то не против. Тем более мне здесь и переночевать негде. Только вот родители твои — не выставят ли меня за порог?
    — А я матери скажу, что вы из моей бригады. Она даже рада будет.
    — Ну, коли так — пошли, — согласился поэт и зашагал рядом с Лешкой.
    Улица, по которой они шли, показалась тогда Лешке бесконечно длинной. В этот час она напоминала гигантский конвейер, который переставлял на свои места пешеходов, дома, деревья. Здесь пространство и время смыкало и разъ¬единяло людей.
    У довольно вытянутого двухэтажного строения они завернули в калитку и вошли в просторный двор, обнесенный высоким забором. В углу двора стоял добротно сколоченный туалет с шестью дверьми. Почти вдоль всего забора длинным рядом шли сарайчики, а рядом с туалетом располагалась, тоже обнесенная невысоким заборчиком, помойка. Это было знаменитое сооружение. Зимой оно постепенно превращалось в огромную ледяную гору — радость дворовых мальчишек. И хотя матери упорно отгоняли их, не разрешая кататься по всякой дряни, юные разбойники столь же упорно при всяком удобном случае норовили съехать на портфеле с голово¬кружительной высоты и считали это за великое удовольствие.
    Подъезд был один — по самому центру дома. Внутри тянулся сплошной длинный коридор — от окна к окну. Здесь царствовала ребятня, вопя, бегая и лихо объезжая на своих велосипедиках табуретки с примусами и керогазами, которые наличествовали почти у каждой двери.
    Возле Лешкиной комнаты булькал кипящий бак с бельем. В комнате было жарко, как в бане. Мать оторвалась от железного корыта, вытерла руки о фартук и не замедлила попенять Лешке:
    — Ну все у тебя не как у людей. Предупредил бы — и я не стала бы стирку затевать.
    Лешка улыбнулся и обнял мать:
    — Да это Павел из нашей бригады. У вокзала живет. Вот по дороге и зашли. Я и забыл совсем, что сегодня пятница и, стало быть, стирка.
    — Ладно, проходите, я уж скоро закончу.
    Лешка посадил гостя на диван и выложил перед ним охапку листов со стихами. Сам сел напротив и принялся ждать. Ему казалось, что сейчас Павел вскочит и воскликнет: “Дружище! Да ты настоящий поэт! Твои стихи изящны и тонки. Все слово в слово, запятая в запятую. Никаких отступлений ни от образа, ни от мысли! А какие ритм и рифма! Язык, язык какой! Настоящий, русский. Да такой поэт раз в сто лет рождается! Завтра же едем в Москву!”
    Но Волгин все читал, читал и вскакивать, похоже, не собирался. Даже более того, некоторые стихи он, как показалось Лешке, откладывал, не дочитывая. Изредка в их сторону поглядывала мать. Молчание затягивалось. Тогда Лешка не выдержал и сказал:
    — А я вот вчера о Пушкине написал...
    — О Пушкине? Любопытно. Ну-ка, прочти!
    Лешка вскочил, отодвинул ногой от себя табуретку, сложил руки сзади и стал громко декламировать:
    
    В лучшей традиции века
    Он вызов повесе бросил.
    Тень черного человека
    От себя и жены отбросил.
    
    Сквозь этот январский иней
    Смотрели два пистолета.
    Колыхнулся в воздухе синем
    Запоздалый выстрел поэта.
    
    За десять шагов до рая
    Пушкин споткнулся на берегу.
    Кровь закапала, остывая
    Красной вишенкой на снегу...
    
    Закончив, Лешка вопросительно уставился на Павла.
    — Понимаешь, Леша... — Поэт отложил листки от себя и откинулся на диване. Из его дырявых носок виднелись голые пальцы. — Мне кажется, ты торопишься. Напор у тебя, конечно, есть, этакое юное поэтическое нахальство... Ну, естественно, размер где-то хромает, рифма тоже... Но это все мелочи, это можно поправить. Хуже, что ты пишешь, не вникая в материал. Ну вот хотя бы Пушкина взять. Ведь это человек-эпоха, это создатель русской литературы как таковой. И личность совершенно потрясающего масштаба. Император Николай I после беседы с Пушкиным сказал: “Я сегодня говорил с умнейшим человеком России”. И ведь правильно сказал! Пушкин жил в эпоху романтизма, во время блестящей аристократической поэзии. И не просто жил. Он был наиболее ярким воплощением этих понятий. А ты, ничего об этом не подумав как следует, с маху взялся за Пушкина да еще пишешь о нем в каком-то расхристанном маяков¬ско-есенинском духе. Это, брат, безвкусица...
    Лешка скис на глазах.
    Поэт посадил его рядом с собой и обнял:
    — Учиться надо! Учиться вместе с друзьями и у друзей. Вот ты говоришь: друзья нехороши. Это ерунда. Во-первых, не может быть, чтобы во всем городе не нашлось нескольких человек, близких тебе по духу. Их надо искать. Что у вас, нет музея, библиотеки, Дворца культуры? Наверняка есть. Во-вторых, найдутся еще иные друзья — книги. Не только Пушкин, Лермонтов, Есенин, но и Лорка, Ахматова, Пастернак, десятки других поэтов должны стать твоими друзьями. Конечно, поэзию начала века здесь трудно достать, Гумилева особенно... Но сиднем сидеть тоже нельзя: надо искать выходы на самиздат, что ли...
    У Лешки в голове от всего этого каша заварилась. Сидел он, переваривая непонятное: Николай I, Гумилев, “самиздат” какой-то... С одной стороны, вроде бы ясно было, что он, Лешка, потерпел позорное и до невозможности стыдное поражение, а с другой— несомненно, стоит он на пороге неведомой страны. И это серьезно, коли московский поэт беседует с ним почти на равных.
    — Я вижу, вы, Павел, хоть и плотник, а человек образованный. — Мать сняла фартук и села напротив. — Хочу вам случай один рассказать. Идем мы однажды поздно вечером с Лешкой по улице. А он останавливается у лужи и говорит: “Мам, гляди, как звезды купаются. Много их, наверно, тут. Им бы поглубже где. Давай снесем их в речку”. Это уж довольно давно было. С тех пор я стала за Лешку опасаться. Чудной он у меня. Вроде бы и хорошо, что он на других не походит, а в другой раз глянешь — так и страх берет: а ну как умом тронется... Вы уж мозги-то ему проветрите, а то больно уж он этой своей поэзией увлекся.
    — Да вы не пугайтесь за него, — успокоил ее Павел. — У Алексея — дар Божий. Я не знаю, станет ли он поэтом, но одаренность его несомненна. Интересно, в чем она проявится... В принципе, можно и в плотницком ремесле достичь гениальности — таким стать художником, что никому не сравниться.
    Некоторое время молчали. Потом мать спохватилась:
    — А что это мы сидим? Ведь ужинать пора.
    Она поднялась и стала перекладывать со стола лишние вещи.
    И тут упала шкатулка с иголками да нитками, а оттуда, из маленького отделения, вдруг что-то покатилось по полу, сверкая огнистыми проблесками.
    — Что это? — спросил поэт.
    — Да так... — смутилась мать. — Колечко наше семейное...
    — А можно посмотреть? — В голосе Павла звучал неподдельный интерес.
    — Ну что ж... Посмотрите, коли охота.
    
    
    Кольцо
    И словно незримая тень повеяла по комнате, когда мать передавала кольцо Волгину.
    На первый взгляд было оно совсем простое: ровное, сверху черный лак, разрезанный по всей длине двумя параллельными золотыми бороздками, а внутри — обычное, полированное, только с какими-то буковками. Лешка к нему настолько привык, что уже не обращал внимания. А поэт заинтересовался, да еще как!
    — А колечко-то антикварное... — протянул он, изучая пальцами свою находку. — Похоже, первая половина XIX века. Эге, да тут что-то написано! Ну-ка, ну-ка...
    Он достал из кармана квадратный необычный кошелек, развернул его, вытащил оттуда маленькую линзу и, прищурив один глаз, принялся всматриваться.
    Прошло несколько секунд.
    Волгин поднял голову и глянул на присутствующих затуманенным взором.
    — А откуда у вас это кольцо, если не секрет?
    — Я же говорю — семейное... Бабушкино еще...
    — Покупное или дареное?
    — Да откуда ж мне знать! — рассмеялась мать. — Меня ведь тогда и на свете не было, коли оно такое старое, как вы говорите.
    — А если постараться? Припомните, это важно.
    — А ведь и верно... Да, точно! Мама когда-то обмолвилась. Точно, дареное оно!
    — Ну, Алексей, поздравляю. Это не просто кольцо — это реликвия. Знаешь, что там написано? По-латыни: “Муза глориам коронат”. То есть “Муза славу венчает”. И значит, принадлежало оно какому-то поэту. Может быть, даже декабристу: Кюхельбекеру, например, или Батенькову. Каково? Да и не так важно это. Пусть даже то был никому не известный поэт-любитель. Но ты от него завещание получил через такую бездну времени. Полтораста лет — ты представляешь?
    Лешка сидел открыв рот.
    Волгин протянул ему руку:
    — На! “Храни кольцо!” — как сказал бы Северянин. Держись за это кольцо, парень. Береги его и ни за что никому не продавай. В нем — твоя судьба, Алексей. Здесь не случайность. Тебе, наверное, Богом предназначено стать мастером своего дела!
    Лешка бережно принял кольцо и положил его на краешек буфета.
    
    Утром они вместе дошли до станции. Голова слегка кружилась: вчера легли за полночь, все никак наговориться не могли. На платформе Волгин еще раз крепко обнял паренька — расстались они друзьями.
    Лешка вернулся с вокзала в прекрасном расположении духа.
    — Ма, а где кольцо? — спросил он.
    — Я его не брала. Где ты положил, там и лежит.
    — Значит, на буфете должно быть. Но там его нету...
    Стали искать, но не нашли. Мать обеспокоенно сказала:
    — Ты, Леш, в понедельник поспрашивай Павла...
    Подозрение обожгло Лешку — точно током ударило.
    — Как же его теперь спросишь? — И он рассказал матери, что Волгин вовсе не плотник, а приезжий из Москвы человек.
    — Все ясно! — воскликнула мать. — Никакой он не поэт, а обыкновеннуй проходимец! — И принялась ругать его, но тут же перестала: бесполезно это было.
    Лешка сидел белый, как стенка, расстроенный до предела, и ничего не слышал, что ему говорили. Мир рушился в его душе. Что же получилось? Сначала оказывается, что Лешка никакой не поэт и ему только еще учиться надо, а теперь выходит, что Волгин, которому он поверил как родному, — совсем не тот, за кого себя выдает.
    
    Всю субботу Лешка просидел молча, не евши, не пивши. Утром в воскресенье мать сказала ему:
    — Ты бы, сынок, погулял, что ли...
    И Лешка отправился бродить по городу. Ходил-ходил и нечаянно на музей наткнулся. Давно уже здесь не был. И, едва увидев музей, вспомнил Волгина. “Нет. Не может быть, чтобы он оказался обычным жуликом. Кольцо небось само собой пропало. Все-таки очень знающий он человек: говорил как специалист. А что если и в самом деле в музей зайти, как он советовал?”
    И Лешка вошел.
    Сначала он медленно слонялся мимо знакомых витрин, а затем присоединился к группе, потому что услышал: “А сейчас, товарищи, перед вами выступит Алексей Петрович Иванов, архитектор, специалист по древнерусскому зодчеству”. Лешка слушал его более чем внимательно. А когда экскурсия закончилась, он подошел к архитектору. Задал ему Лешка вопрос насчет средневековой кладки “в лапу”. Иванов ответил. Тут Лешка ему возразил. Архитектор вылупил глаза:
    — А вы, собственно, кто будете, юноша?
    Лешка признался.
    — А ну-ка пошли в кабинет, чайку попьем...
    Они проговорили четыре часа.
    
    Через месяц Лешка уже работал в отряде Иванова. С дюжиной таких же ненормальных он скитался по родному краю, отыскивая старинные дома и церкви, фиксируя их, а наиболее ценные перевозя в музей-заповедник. Целый городок формировался при самом непосредственном Лешкином участии. Иванов прямо вцепился в Лешку мертвой хваткой. Оно и понятно: руки у парня были золотые. А главное— интуиция строительная развита на удивление. Что называется, абсолютный плотницкий слух.
    Больше всего за это время Лешке запомнилось, как они раскапывали, разбирали, а потом монтировали на новом месте старинную крепость рубежа XVII—XVIII веков. Вернее, не крепость, а ее остатки: три башни и фрагменты ограды. Лешка научился так владеть топором и пилой, что ему равных не было: какой хочешь узор мог вырезать — от пышного креста до фантастического грифона...
    Когда Лешку забирали в армию, Алексей Петрович сходил в призывную комиссию и о чем-то там пошептался. Забрали Лешку в стройбат, но армии он фактически не видел. Жил главным образом в родном городе, а занимался преимущественно тем, что резал наличники для офицер¬ских дач.
    Когда служба кончилась, слава о пареньке за¬гремела по всему городу. Самое большое удовольствие Лешка испытал, когда к нему явился с целью написания очерка самолично Матвей Ильич Рубинштейн, завотделом культуры из газеты “Ленинский путь”. Очерк напечатали. Назывался он “Без единого гвоздя”. Благодарный Лешка напоил Ильича до потери сознания.
    А вскоре Иванов отвел его на прием к председателю исполкома, и Лешке выделили сруб в Ленинском поселке. Обычный пятистенок, но рядом и газ, и вода. Лешка взял отпуск и весь летний сезон работал как ошалелый. Зато дом получился такой, что на него приезжали смотреть со всего города.
    Стали переезжать.
    В назначенный час подъехал отряд реставраторов. Бородатый Иванов командовал, словно сказочный дядька Черномор: вещи сами собой летали в машину. В последнюю минуту Лешка с матерью остались одни. Только две табуретки стояли посреди пустой комнаты. Присели на дорогу. Думали каждый о своем. Мать даже всплакнула... А когда уж совсем собрались было уходить, мать вдруг охнула и нагнулась к запыленному плинтусу. Протянула руку, отодвинула паутину, выпрямилась.
    — Леш...
    На ладони ее лежало кольцо.
    — Нехорошо получилось... — вздохнула она. — Павел-то, получается, порядочный человек, а я все эти годы нет-нет да и ругну его про себя.
    — Мать, можно, я кольцо себе возьму?
    — Ох, ну бери, конечно... Уж больно ты от радости светишься, прямо как самовар. А поэтом не станешь?
    
    Алексей Коростылев поэтом не стал. Но славы приобрел на плотницком деле достаточно. К примеру, улицу Розы Люксембург в Ленинском поселке иначе как “Лешкина улица” никто не называет, потому что Лешка умудрился и всем соседям приличное убранство к домам изладить.
    Хотя, честно признаться, с поэзией Алексей Иванович тоже не порвал. Он аккуратно посещает поэтическую студию “Содружество” и, говорят, значительно там преуспел. Но со стихами в газету не ходит и никому, кроме “содружников” своих, произведений не показывает.
    Лишь изредка, когда попадается особо трудная деталь в проекте, достанет он из потайного кармана заветное кольцо и, повертев в руках, прошепчет: “Муза глориам коронат... Вот оно как...” И вспомнит ту встречу. Немало воды утекло с тех пор в реке Чулым...