Литературная Коломна

Мельников Виктор
Проза
Произведения Гостевая книга

Зачарованный камень

     Не любят у нас Княжьего Леса, нет, не любят. А все потому, что место там страшное, заколдованное. Вот уже больше ста лет народ боится ходить туда.
    Как подойдешь к Лесу-то Княжьему — увидишь старую дорогу. Одно название, что дорога: все заросло, завалило обломками деревьев, изъ¬еденными червями и расщепленными грозой. Слева от дороги — ветхая сторожка, вся заросшая диким виноградом. Только очень внимательный разглядит под листвой кирпичную стену. Штукатурки на кирпичах давно нет, обвалилась вся. Нечистое это место и дикое...
    А если подойти к сторожке вечером, когда уже смеркаться начнет, то можно увидеть, как из ее оконца свет пробивается. Редкий человек отважится подойти к ней в темноте — среди бела-то дня жуть берет. Из местных — смельчаков не находилось. Никто не хотел пропадать даром.
    Прослышал про гиблое место присланный учитель Алексей Иванович.
    — Не боюсь, — сказал он,— глупых суеверий. Желаю провести научное исследование. Никаких призраков не существует, есть только явления природы.
    И вот, как солнце покатилось за Княжий Лес, собрался он идти к холму, на котором Лес растет, к заросшей дороге и таинственному домику. Отговаривали его старики всем селом, да он только упорнее становился. Делать нечего, дали ему на прощание советы и проводили с Богом.
    
    К сторожке молодой учитель подошел уже затемно, хотя и вышел из дому с приличным запасом времени. Действительно, из окошка сочился звенящий голубой свет. Страх охватил Алексея Ивановича, даже сердце заколотилось. Но устыдился он своей слабости и сказал себе:
    — Чего это я испугался? Нет, как хотите, а я эту загадку разъясню, клянусь таблицей Менделеева!
    Подошел к оконцу, листья раздвинул и заглянул внутрь. Мрак в сторожке разрежался только тусклым пламенем огарка свечи, воткнутого в пузатую глиняную бутылку, всю за¬плывшую воском. Огонек высвечивал старую большую кровать, рядом — клавикорды. На столе — ворох бумаг, гусиное перо, бронзовая чернильница с крышкой. Здесь же — открытый полированный ящик, а в нем — пара дуэльных пистолетов.
    На красном бархате кровати лежит молодой человек. Белая рубашка с кружевным воротником, черные кавалерийские штаны, заправленные в начищенные до блеска сапоги. По виду вроде бы спит, но при этом губы шевелятся, как будто что-то шепчут.
    Увидел такую картину Алексей Иванович и обомлел. Уж больно обстановка несовременная, музейная какая-то. Что-то здесь не так. Отошел он от окна, стал дверь искать. Шуршал-шуршал — еле нашел. Толкает ее туда-сюда, а она не подается — видать, давно никто не открывал. Наконец налег на нее учитель плечом — она и распахнулась. Глянул внутрь — а там пусто! Присмотрелся. Осторожно переступил порог. Под ногами мягко пучился мох. Сторожка оказалась пустой: сырь, паутина, на стенах плесень. Темно, только из маленького оконца свет со двора сочится.
    И так жутко ему стало! Разом и про суеверия забыл, и про таблицу Менделеева. Перекрестился, бросился наружу, приник к окну. Что такое? Опять молодой человек лежит на красной кровати, стол, свеча, перо...
    Снова побежал Алексей Иванович к двери, зашел внутрь— одна пыль да паутина. Почуял учитель, как у него волосы на голове шевелятся. И задал он такого стрекача, что до самого нашего Ново-Успенского только пятки сверкали. Бежит мимо магазина, пот градом катится, глаза вот-вот от страха вывалятся. А старики, те самые, которые его отговаривали, на завалинке все еще сидят.
    — Эй! — кричат. — Лексей Иваныч! Дом свой пробежал. Остановись!
    Учитель остановился, а слова вымолвить не может. Стоит посреди улицы, словно по колени в землю вкопанный. Лицо белое, губы дрожат.
    Усадили его, кваском холодным отпоили — отошел человек!
    — Ну, расскажи толком, что случилось? — видя, что он пришел в себя, попросили старики.
    Учитель все как на духу рассказал.
    Старый-престарый дедушка Федор Терентьич (весь седой, еле ноги таскает) покачал головой, причмокнул полуживыми губами и произнес:
    — Вот и выходит, братцы, что Княжий Лес — место нечистое. И стало быть, история про Старого Графа — не сказка, а самая что ни на есть быль.
    Тут, конечно, все стали просить: расскажи, мол, про Старого Графа. Эту историю у нас всякий слышал, но всегда хочется подробнее знать. И вот что старый Терентьич рассказал.
    
    — Давным-давно — я еще ребенком был — рассказывали мне покойные отец с матушкой о том, как жил в наших местах граф Яворский. Дворец его располагался как раз на вершине холма, в Княжьем Лесу. Тогда, конечно, не было таких зарослей. Прямые дороги вели к подъезду. Домина огромный — окон в шестьдесят, крыльцо с десятью белокаменными колоннами. Службы рядом — словно целый город. Тут тебе и оранжерея, и театр, и конюшня, и псарня. И ведь какая мастерская работа: камень резной, филенки, окна выше человечьего росту, в аллеях — статуи! Все вроде бы есть для роскошной жизни. Но даже в самую цветущую пору так было грустно и тоскливо здесь, что никакими словами не описать.
    Графская дворня в трудах не убивалась, жила вольготно. И при этом никто хозяина не любил. Все боялись! Чем дальше, тем больше шел по земле слух, что Граф наш — то ли упырь, то ли колдун, то ли то и другое вместе. А уж страшон был — сил нет. Ростом маленький, голова лысая, глаза желтые, усы какие-то грязно-серые, аж зеленцой отдают, а на за¬гривке шерсть растет, как у волка-оборотня, даже из-под воротника рубашки выпирает.
    Были у него две жены, обе молодые, обе красавицы, и обеих он пережил и схоронил в своей Успенской церкви. А уж церква-то эта... Одно слово, что церква, а глубже копнуть — так самое поганое место. Вся как есть исчеркана какими-то знаками, гиегроглифы называются. А уж иконы-то... Не образа — соблазн один. Глядят, ухмыляются, будто сейчас подмигнут. И ведь не хотели храм освящать; уж не знаю, как Граф заставил правящего архиерея, какие тыщи за¬платил, чтоб тот согласился освятить престол.
    И священник-то подобрался такой же поганец, как и хозяин: Великим постом, говорят, мясо ел. Ну, знамо дело, крестьяне в ту церкву ни ногой. У нас в селе храм хоть и старый, хоть и деревянный, и беден, и тесноват, да уж зато православный.
    Странная жизнь была в графском дворце. Что праздник, что будний день — почитай каждый вечер — музыка, танцы, пир горой, в окнах свет стоит, точно белым днем. Актеров приглашали: граф без театра прямо жить не мог — бесовская потеха!
    И вот однажды приехали актеры. Дали представление и отправились своей дорогой. А двое остались: одна актерка, необыкновенной красоты девица — высокая, статная, золотоволосая и светлолицая, в длинном голубом платье с красным поясом, и жених ее, отставной офицер. Он был тоже хоть куда. Стишки все писал да следом за ней ездил. Ни минуты без нее прожить не мог. Куда она, туда и он. Вот как раньше любили. А стихи какие писал! Жалко, старый стал, не помню, а по молодости, бывало, наизусть учил по тем листочкам, что дворня нам в село приносила. Стишки все больше про несчастную любовь, жалостливые до невозможности. Прочитаешь — и сердце замрет, а на глаза слезы наворачиваются.
    Актерка (Виолеттой ее звали, имя какое-то не нашенское) шибко приглянулась Графу. «У вас, милочка, — уговаривал Виолетту, — талант. Вы не должны его по балаганам разменивать. Оставайтесь в моем театре, вы здесь будете настоящей звездой».
    Одним словом, осталась она и поселилась со своим поэтом в той самой сторожке у дороги. Ладно жили. Но долго ли, коротко ли, а начал Граф под актерку подлаживаться. Стукнул ему бес в ребро, страсть распалилась. Дорогими нарядами да драгоценностями всю осыпал! Простудилась она— так он из самого стольного града ей лучших докторов вы¬звал! Пылинки с нее сдувал. «Вы моя царица, — говорит,— жить без вас не в состоянии! Будьте моей женой!»
    Он, конечно, и старый, и страшный, а легко ли девушке отказать, когда такое богатство само в руки идет? Ведь и деньги, и дворец — все должно ей достаться вскорости. А что ей мог поэт предложить? Свои стихи, кусок хлеба да стакан вина, и то не всегда. В общем, согласилась, бедная. Уж не знаю, какими правдами и неправдами, а выхлопотал старик разрешение на третий брак, обвенчались они в графской церкви, сыграли свадьбу...
    Жизнь, конечно, невеселая пошла. Виолетта со своим упырем мучается, а поэт в сторожке заперся, лежит, сердце его на части рвется, красным вином тоску заливает и стихи сочиняет. Наладился он своей подруге стихи передавать. Та прочтет — и плачет, плачет... А как наплачется — письмецо ему напишет. Тот тоже ей в ответ: мол, если бы мне сейчас предложили возложить все, что я сочинил и собираюсь сочинить, на одну чашу весов, а на другую — мое желание навсегда быть вместе с тобой, желанной и осязаемой, — вторая бы чаша перевесила.
    В общем, любовь действительно перетянула, и они стали тайком встречаться. Завертело, закрутило их обоих. Виолетта совсем голову потеряла от любви. Ждет не дождется вечера. Через своих людей письма ему передает. В них только одно и пишет: «Здравствуй, мой любимый, милый и ласковый! Я очень по тебе скучаю. Жду вечера, когда мы снова будем вместе. Ты обнимешь меня, погладишь мои волосы и поцелуешь. А у меня что-то сожмется внутри, и я прижмусь к тебе всем телом. Задрожат мои коленочки, губы зашепчут бессвязное-ласковое в благодарность за то удовольствие, что ты мне даришь...»
    Но вот однажды Старый Граф перехватил такое письмо. Прочитал — и разгорелся черной злобой, потек ядом: «Заговор устроили?! Смерти моей хотите?! Так не быть вам вместе! Вечно будете вы друг друга искать и не найдете, и не встретитесь, не соединитесь, доколе бел-горюч камень с моим знаком черной водой не укроется!»
    Сказал так — и сделал заклятье, заколдовал жену свою и несчастного поэта.
    Прошло невесть сколько времени... Давно уже сошел в землю старый колдун, дворец разрушился, развалились и театр, и оранжерея, и псарня. А после революции и вовсе Княжий Лес без хозяев остался. Весь холм зарос, бесовская церковь в руины обратилась, прежняя дорога покрылась деревьями да кустами, и сторожка вся заросла...
    Но сказывают, что по ночам среди страшных стен, там, где прежде были роскошные залы, ходит женщина в голубом платье с красным поясом. И не может она добраться к любимому, плутает в здешних развалинах.
    А поэт до сей поры живет в сторожке у холма, лежит на красной кровати, пьет терпкое вино и пишет стихи. И не может он выйти наружу, потому что сторожка его заколдована. Откроет дверь, шагнет за порог — и тут же оказывается на прежнем месте, в своей комнате.
    И вечно так будет, пока бел-горюч камень с графским знаком не покроет черная вода.
    Когда Алексей Иванович рассказал эту историю супруге своей, Марии Александровне, та задумалась. День думала, два думала, а на третий собрала пятерых своих учеников, которые посмелей да посмышленей, и повела их в Княжий Лес.
    И представляете, зачем пошли? Искать бел-горюч камень. Целую неделю ходят-бродят, ничего найти не могут. Все уже удивляться начали: «Чудит Мария Александровна. Как можно в таких зарослях что-то найти? Разве что лоб себе найдешь: треснешься обо что-нибудь да шею свернешь».
    Однако женщины, знамо дело, народ упорный и настойчивый. Как вобьют себе что в голову — нипочем потом не выколотишь. Да и то сказать — уж очень жалко ей стало актерку с поэтом.
    И вот на седьмой день, около полудня, когда солнце стало даже сквозь деревья припекать, подошла учительница со своей ватагой к Успенской колокольне с умолкшими давно курантами. Тут один из ее учеников и говорит:
    — Смотрите-ка, Мария Александровна, вот могила Старого Графа.
    Глянула она, видит — высокий памятник из белого мрамора, на нем чудная какая-то надпись не по-нашему и графский герб. И тут ее как обожгло: вот же ведь этот бел-горюч камень!
    — А ну-ка, — говорит, — ребятки, давайте сюда веревку!
    Обмотали они плиту веревкой и только дернули — памятник будто сам собой поехал да и покатился с обрыва — бух! бух! бух! И внизу раздалось гулко и страшно: бу-ух! Это упал камень в старый пруд под горой, черный, весь заросший.
    
    И тут же удар грома раздался, словно гроза началась. А вслед за ним на Успенской колокольне колокол курантов отмерил шестой вечерний час. И все, кто стоял рядом, увидели, как в одном из окон церкви промелькнула женская фигура в голубом платье с красным поясом. А дверь сторожки распахнулась, и из нее выбежал молодой мужчина в белой рубашке и черных кавалерийских штанах, побежал к церкви, пригибая голову под ветвями старых деревьев. Дверь церкви оказалась запертой, и он не мешкая нырнул в темный проем нижнего окна. Через окна было видно, как он бежал по дряхлой лестнице, вытянув вперед руки. И звенел, колотясь о холодные стены, его сильный голос:
    — Виолетта-а-а!
    Снова грянул гром, и через несколько минут из окна восточной стороны церкви выпорхнули два белых голубя и, набирая высоту, пропали в розовых облаках.
    Тем же вечером — хотите верьте, хотите нет — рухнула и совсем развалилась сторожка у старой дороги. А женщину в голубом платье с красным поясом и мужчину в белой рубашке с тех пор ни¬кто не видел.
    Но и сейчас из Ново-Успенского в Княжий Лес никто не ходит. Не любят у нас Княжьего Леса, нет, не любят.