Литературная Коломна

Н Виктория
Проза
Произведения Гостевая книга

Соблюдение формальностей

     Б.Т. посвящается
    
    
    Но зачем этот бред не дает прожить,
    От несчастий чужих отводя лицо?..
    Артем Берсенев
    
    
     — Ну? Опять?! Я сколько раз тебе говорил? Миллионы!
     Он встал с кресла, достал из бара бутылку и налил в пузатый бокал коньяку.
     — На вот. Любимый твой.
     — Не хочу…
     — Пей! — он сел и раздраженно поправил полы халата. — Дура! Ну какая ты дура!
     — Дура… А что делать?..
     — Я тебе говорил! Я тебе, твою мать, задолбался говорить!
     — Ладно — не ори…
     — Чего — не ори?! Ты посмотри, сопли за тобой какие волочатся — хрен квартиру отмоешь!
     — Новую купишь.
     — Во-во… Грамотная! Здесь ты всегда грамотная. Куда только с ними твоя грамотность девается…
     — Пописать выходит.
     — Покакать! Ладно… Собирайся. Пора тебе.
     — Не могу… Я ему еще нужна…
     — Ему?! Ты еще не поняла? Да он пользуется тобой — как и все! И точно так же скоро выбросит!
     — Пусть…
     — Господи, ну за что ж наказание такое?! Ну тебя что — мало били?
     — Достаточно…
     — Еще хочешь? Ты мазохистка?
     — Нет… Пусть он выбросит. И тогда я пойду.
     — Точно пойдешь? Уверена?
     — Да.
    
    ***
    
    
     — Ты обманула меня…
     — Нет. У нас запрещен обман — в отличие от вас. Ты получил то, что хотел.
     — Я хотел любви…
     — Нет. Ты хотел ее. Любовь ты продал.
     — И как теперь жить?
     — Вечно! — она расхохоталась мне в лицо и вставила в мундштук очередную сигарету.
     Красивая… Даже сейчас я хочу ее.
     — Чуть позже, — она улыбнулась уголком рта. — Может, кошку изобразить? Что б не отвлекался. Или собаку?
     — Не надо кошку…
     — Как хочешь. — Она равнодушно отвернулась к окну.
     Сука! Переломать бы ее красивые пальцы в двадцати четырех местах — чтоб орала, как резаная!
     — Тогда успокоишься? — опять эта ее блядская улыбка! — Расслабься, любимый. Выпей.
     — Вали отсюда, тварь! Скотина! Падаль! Вали отсюда!!!
     — Эк тебя растащило-то, — поморщилась. — Давай-ка без истерик, родной. Выпей и успокойся.
     Виски привычно обожгло горло.
     — Отпустила б ты меня... Передала б какому-нибудь мужичонке…
     — Обойдешься, — она глотнула коньяку и опять закурила. — И потом — ты мне нравишься: у тебя хорошие данные. Я планирую тебя на свое место — когда будешь готов.
     — А сама куда? На повышение?
     — Нет. Туда, где покой…
     — А где покой?
     Опять отвернулась к окну. Я знаю, что она сейчас прячет. Черные глаза. Я не люблю, когда у нее такие глаза — и она их прячет. Наверное, я никогда не пойму, почему она это делает.
    
    ***
    
     — Ну?! Сыта?
     — Выпить бы…
     — Говно вопрос! — на столе уже стояло две дюжины бокалов. — Чего изволите?
     Чуть согнувшись, он стоял над столом, демонстрируя перекинутое через руку полотенце.
     — Васпуракан…
     — Ты не оригинальна. — Он отшвырнул полотенце и развалился в кресле.
     Полотенце смахнуло со стола весь хрусталь, оставив один — с темной маслянистой жидкостью.
     — Хочешь, приволоку его сюда? — он ехидно прищурил красивые зеленые глаза. — Весь твой будет, все на свете забудет, в ногах будет валяться! Хочешь?
     — Отвали…
     — Больно? А кто тут скулил месяц назад: "Я ему нужна"? А кто тут Жанну Д'Арк изображал: "Пусть выбросит"? Плакала! Руки ему целовала!
     — Перестань…
     — Жить без него, ясен перец, не можешь?
     — Могу. Не хочу… Хватит уже. Идем. Я готова.
     — Идем. Идем, малыш. Не нужен тебе этот мир. Забудь его, моя хорошая. Тебе нужен покой. Ты больше никогда не будешь плакать…
    
    ***
    
    
     — И когда я буду готов?
     — Скоро. Еще одну душу нам доставишь — и можешь работать самостоятельно.
     — Душу? Я?!
     — Ты. Двенадцать — включая твою — уже есть. Еще одну.
     Кажется, я даже протрезвел.
     — Хочешь сказать, что я поставляю вам души?
     — Да. И неплохо справляешься.
     Бутылка была пуста. А выпить хотелось до одури. Я поплелся к двери, намереваясь спуститься в магазин.
     — Ну что ты как маленький! Возьми в баре… — она раздраженно затушила окурок.
     "В баре пусто", — подумал я.
     — Вот Фома-то! — она метнулась в комнату, взяла из пустого бара бутылку, сунула мне в руки. — На!
     "Пора бы привыкнуть", — вяло проползла мысль. Я отвинтил пробку и выпил.
     Я бездумно делал глоток за глотком, не пьянея и ничего не чувствуя.
     В голове вертелся вопрос. Она упорно не отвечала — ждала озвучки.
     — Кто? — не выдержал я.
     — Огласить весь список? — она хотела добить меня сарказмом.
     — Да.
     — Как скажешь…
     Она отвернулась к окну и произнесла первое имя:
     — Лена.
     Лена? Ах, да… Боже, как давно это было… Хорошенькая секретарша шефа. Но она скоро уволилась, и я больше никогда ее не видел.
     — И не увидишь. Не она уволилась — ее уволили. Добрые люди настучали вашему шефу... Пошла на Тверскую. А через год ее прирезал сутенер… Рита.
     Ритка? Не может быть! Девочка из хорошей семьи — сплошное благополучие. Наверняка живет сейчас где-нибудь в Европе.
     — В психушке она живет. Безнадежна. Вены резала, таблетки жрала… Из-за глаз твоих красивых… Саша.
     Саня… Ляпший друг! Весельчак, балагур, душа! Правда, сто лет не виделись. Он-то как сюда попал?
     — А пока ты своей разлюбезной надышаться не мог — он на иглу сел. Звонил он тебе тогда… Но у тебя ж любовь была необыкновенная — недосуг тебе было!.. Ольга.
     Оля… Да — тут был не прав. Обидел девушку. Впрочем, сама виновата — нечего лезть под горячую руку.
     — Виновата? Виновата, что тебе, скоту, поверила — ушла от мужа. Обратно не вернулась, начала пить… И померла — с пустой бутылкой под забором. Соня.
     Соня? Да мы и не ругались вроде. Веселая всегда была… Потом пропала куда-то…
     — Веселая… Весело поехала в лес, весело забрела в чащу, весело привязала веревку к самому толстому суку, весело затянула петлю… До сих пор висит — веселая такая… Лиза.
     Лиза!… Лапа… Умница. Все понимала девочка. Но мы ж с ней по-хорошему разошлись — без истерик. Она улыбалась даже!
     — Улыбалась… Когда летела — тоже улыбалась. С той самой крыши… Так и похоронили — с улыбкой… Катерина.
     А Катька при чем? Все в порядке у Катьки — родит скоро. Мальчика. Моего мальчика!
     — Твоего. Очень даже твоего. Вдвойне твоего!
     — Ты о чем, родная?
     — Помнишь сеновал в Сосновке? Ты в армии был…
     Сеновал… Еще бы не помнить! Сам пьян, ночь пьяная, а сено какое пьяное!.. Девица какая-то была… Плакала, руки целовала… Как же ее звали-то?
     — Не важно. Родила она. Катерину.
     Нет… Невозможно! Катька… Нет!
     И вдруг зашевелились волосы — мальчик…
     — Вот его-то душа и станет последней, — она повернулась, чтобы взять сигарету. — А говорил, что не приемлешь инцеста.
     Сквозь шок заметил — что-то в ней не так.
     — Продолжать?
     — Хватит…
     Остро не хотелось жить.
     — Нет уж — живи теперь… Любимый…
     — Твоих рук дело?
     Она зло рассмеялась — в окно:
     — Нет — твоих, — затушила сигарету, глотнула коньяку, встала. — Пойду я. Надоел ты мне.
     — Я отвезу…
     — Обойдусь, — и исчезла.
     Это тоже было странно: она всегда соблюдала человеческие формальности.
     Больше я ее не видел.
    
    ***
    
    
     Она села в машину, повернула ключ. Машина недовольно заворчала, но все же завелась. "Дуська, дурища, ну что ты капризничаешь? В такие руки попала — радоваться должна. Жаль, что тебя нельзя взять с собой".
     Она ехала по знакомой дороге — не очень хорошей, но, как правило, пустой. "Интересно, как это будет? Я встречусь с КАМАЗом, или откажут тормоза — и вылечу в кювет? Нет — не может быть так тривиально. Он наверняка придумал что-нибудь более изысканное".
     Она автоматически тормознула у знака "Стоп" и расхохоталась. "Надо же — правила соблюдаю. Вот ведь как вдолбили-то!". Она переключила скорость и со всей дури выжала газ.
     Что-то вдруг изменилось. Дорога. Она была абсолютно ровной, гладкой, с ослепительно белой свежей разметкой. Здесь никогда не было такой дороги.
     Лес. Он стал зеленым, ярким, совсем летним. "Сегодня октябрь".
     Солнце. Не в каждом июле бывает такое солнце.
     Она поняла. Конечно. "Он знает, чего я всегда хочу".
     Она остановила машину, вошла в лес и легла на траву. Прямо перед ней стоял глянцево-красный мухомор. "Здравствуй, мухомор", — она засмеялась и перевернулась на спину. "Где-то здесь должна быть моя река. И палатка. Он наверняка позаботился об этом".
     Она смотрела на голубое летнее небо и искала боль. Но боли не было. Совсем. Не было вообще ничего, кроме покоя. "Спасибо. Надеюсь, ты оставил мне коньяку".
     Она легко встала и пошла на запах реки.