Литературная Коломна

Н Виктория
Проза
Произведения Гостевая книга

Утро: Коллективный Кустурица и все-все-все...

     Просыпаюсь от того, что кот сосредоточенно вылизывает мою голову — прозрачный намек на завтрак. Выползаю из-под одеяла, стараясь не потревожить кошку, ночующую обыкновенно на моем животе. Кошка смотрит раздраженно-осуждающе — ну сколько можно будить в такую рань?! — но никаких телодвижений не делает — как хочешь, так и вылезай.
     Иду на кухню. Что бы ни произошло, первое утром — кофе и сигарета. Иначе в человеческое состояние не войти.
     Плотным тяжелым нефтеналивным танкером вплывает кот. Он курсирует от холодильника к пустой миске — такой огромный, что двух шагов от и до ему вполне достаточно (или это кухня у меня такая маленькая?), — и его заносит на поворотах, как баржу (при огибании ножки стола, например).
     Пока я колдую над кофе, кот, намеренно путаясь под ногами, перемещается молча, совершенно бесстыдно изображая при этом невинное лицо.
     Когда я делаю первый глоток и наконец закуриваю, он садится у пустой миски и со скорбным упреком смотрит на меня — доведись увидеть это выражение человеку постороннему, непременно решит, что животное не кормлено примерно вечность.
     Прощальную каплю утренней горечи знаменует едва слышный писк: кот практически уже при смерти — от голода. Его слабеющий голос выражает последнее желание, умирающую на глазах надежду — может, вспомнишь обо мне? Он подходит, едва переставляя лапы, кладет одну на мое колено и смотрит с беспредельной тоской прямо в глаза.
     Душераздирающая картина. Будь я кошачьим режиссером, всю эту сцену непременно перенесла бы в очередную трагедию. И на главную роль пригласила бы именно этого кота. Хотя, вряд ли утвердил бы его продюсер — уж больно морда широка для голодающего.
     Выдержав приличную паузу, в кухню приходит кошка. Бросает короткий взгляд на миску — пусто! кто б сомневался, презрительный — на кота (меня даже не удостаивает), легко взлетает на холодильник и, снисходительно оглядев весь натюрморт (боже мой, в каком скверном обществе приходится вращаться!), отворачивается к окну (там наверняка оценили бы мою красоту по-настоящему).
     Кошку зовут Гелла. Когда желают подлизаться или влить в рот противное лекарство — Геля, смягчая звонкое "г" на хохляцкий манер. Получается сладко-ласково и заискивающе — Хеля. Она прекрасно знает свое имя, но откликается не всегда и непременно выдержав паузу — для солидности, чтоб не забывали, кто в доме хозяин.
     Когда кошка элегантно возлежит на диване (ну, или на худой конец — в кресле), изящно изогнув шейку и вытянув стрункой дивную ножку, она называется Саскией (думаю, любителям живописи происхождение имени объяснять без надобности).
     Бывает, кошка поет — и тогда вслед ей несется восхищенное: Мария Каллас! Широчайший диапазон, виртуозное исполнение и редкий тембр кошкиного голоса дают нам право на такое сравнение. Правда, репертуар несколько однообразен, и потому рецензией на особенно душераздирающие рулады становится — Ярославна хренова. Что б вы еще понимали — презрительно бросает в ответ кошка.
     Петь кошка любит в ванной комнате — там лучше акустика. Нас все время подмывает поинтересоваться мнением соседей — относительно ночных (самых эффектных) концертов.
     Кота зовут Шон. В минуты особой нежности — Шу. Он тоже прекрасно знает свое имя, но откликается на любое — при условии, что дадут пожрать. В перерывах между снами он просто ходит за всеми домочадцами по пятам — а ну как что перепадет случайно. Аппетит у Кота завидный — налицо бездонная яма желудка.
     Кошка: черная, с белыми — где полагается — украшениями, с желтыми (она, правда, утверждает, что — золотыми) наглыми глазами и несносным характером.
     Кот: снежно-белый, разноглазый (голубой и желтый), очень покладистый (где "покладешь", там и лежит), ласковый и застенчивый. Ангел! — называют его дома. Крылья в стирке — ворчат иногда.
     Пару лет назад черно-белый кошачий тандем неожиданно возник в мировом кинематографе, и теперь эти двое гордо именуются "коллективным Кустурицей" (по аналогии с "коллективным Распутиным" буйных перестроечных времен).
     Я смотрю на кошек, смакуя кофейную горечь с табачным дымом, и, постепенно просыпаясь, практически вплотную подхожу к выводу, что в жизни, видимо, все-таки есть приятные моменты.
     Мои размышления прерывает возникающая на пороге кухни дочь. "Оттопыриваешься?" — зыркает синими со сна глазищами. "Оттопыриваешься," — констатирует удовлетворенно. Нажимает кнопку чайника и устремляется в ванную.
     Однако не успевает — кошка, молнией слетев с холодильника, преграждает ей путь и произносит первое за утро невыразимо жалостное "Мя". "Блин!" — дочь врезается в стол (все же у меня очень маленькая кухня!), едва не споткнувшись о страдалицу. "Гелла!" — мое продолжение уже готово высказать кошке все, что в данный текущий момент думает обо всех кошках сразу, но, встретив полный надежды (вот кто меня поймет!) и тоски желтый взгляд, тает: "Хеля!.. Тебя обижают? Не кормят? Не поят? Волки позорные! Собаки переодетые!". Умильно причитая (на каждый вопрос кошка отвечает безнадежно-утвердительно), дочь берет на руки несчастное создание и скрывается в ванной.
     "Шон!" — доносится из комнаты вопль мужа — не дождавшись милости от природы в моем лице, кот решает попытать счастья там. Но — не случилось: "К матери!" — отсылает его тот же раздраженный незаконно ранним пробуждением голос, и кот уныло плетется обратно в кухню.
     Я открываю банку кошачьей еды, наваливаю полную миску, и кот с энтузиазмом и громким чавканьем приступает к завтраку.
     Доброе утро, товарищи!
    5 декабря 2002 г.