Литературная Коломна

Румянцева Елена
Проза
Произведения Гостевая книга

Королева Маб

     Warning : История, рассказанная ниже, вымышлена. Все совпадения — случайны.
    
    
    Хороших нет вестей, дурные тут как тут — Аннета влюблена…
    М.Щербаков
    
    
    
    
    
    - Ричи, не грузись…
    
    - Отвали, я тебе не баржа… — глупо, но даже не хочется следить за словами… говорить вообще не хочется.
    
    - Отвали от нее…
    
    Неясно, с чего вдруг такое отстранение… Точнее, даже остранение, прямо по Брехту — рожи эти, родные, кажутся незнакомыми… ну, не то чтобы незнакомыми, а чем-то вроде лиц дальних родственников из Ярославля, которых видишь пару раз в жизни, и то на похоронах. И гитара с безобразной царапиной на деке — просто содран лак. Это Маринкина гитара. Царапина — прямо под дыркой, и раньше, как ни посмотришь, казалось, что старушка-гитара улыбается шальной улыбочкой. А Мама-Галя почему-то похожа не на Фаину Раневскую, а на продавщицу из нашего «Могильного», которая не умеет говорить тихо, Мисс Мегафон-2004.
    
    Похороны, могильный… игра в ассоциации, блин. Что за чушь лезет в голову, когда все как всегда? Или — не всё?
    
    Да. Все как обычно. Наш последний осенний шашлык-с-футболом… как это всегда было весело — носиться по нашей, пусть уже пожухлой и чуть раскисшей лужайке, играя во что-то, крайне мало напоминающее настоящий футбол, зато с визгом, нелепым размахиванием руками, беготней за улетевшим в крапиву мячом и непременными воплями, когда Леша Борода пузом борется за мяч и, подскользнувшись, валится прямо в траву — «За-ва-ли-ли кабанаааа!!!». А Анька стоит на воротах и атакующих пугает коронным номером: с воем выпучивает глаза и изображает восставшую из ада… А потом — костер, и жирные от шашлыка руки, которые почему-то так приятно вытирать о траву, и Мамы-Галины байки, звучащие величественно и нелепо, как гомеровский эпос, вздумай кто читать его у костра…и — хлоп! «комары суки!» …и ничего на свете лучше нету…
    
    И сегодня все так же… только Славки Стоцкого нет, опять у него сердце побаливает и температура — с рыбалки такой приехал. А Славкино сердце, при наличии температуры, лучше не тревожить ничем — ни футболом, ни, уж тем более, самогоном.
    
    Я смотрю на реку. В какой-то книжке про буддизм читала, что хорошо медитировать, глядя на реку… но просветление сегодня мне определенно не светит. Вид медленно движущейся темно-серой, тускло поблескивающей, давно уже очень холодной воды наводит тоску.
    
    - Да что у тебя сегодня такой вид убитый? — тихо спрашивает Маринка, но Мама-Галя, как всегда, слышит всё — и, слава Богу, избавляет меня от необходимости отвечать:
    
    - Потому что на реку смотрит. Радость нехарактерна для русской души по причине хронического дефицита в русской природе…
    
    - Е-моё! — смеется Маринка, — а ведь и правда — то все серое, то зеленое…
    
    - Не мое. Цитата, — гордо, словно это все же ее, произносит мама-Галя, — а откуда — не помню, старый стал, глупый стал…
    
    Шашлыки из куриных окорочков отчаянно зашипели, когда завшашлык Ворон от души сбрызнул их водой, но услышать это мог только тот, кто окончательно замерз и трясся в непосредственной близости от костра, ну вот я, например. Народ дошел до того развеселого градуса, когда задушевное арпеджио и любовная лирика из «Юноны и Авось» малоактуальны, а хочется поорать вовсю. Для «поорать» у нас тоже обширный репертуар, который неизменно возглавляет песенка Бременских музыкантов — ну та, «ничего на свете лучше нету». Не помню, когда бы в театре ее не пели.
    
    Маринка по привычке тряхнула головой, хотя уже с год носила короткую стрижку, и вся наша шайка — включая и тех, кому на ухо медведь наступил — грянула любимую бременскую.
    
    - Мы свое призванье не забу-удем, — радостно выли мы, и тут откуда-то из листвы над нашими головами — в полном соответствии сценарию древнего мультика — раздался пронзительный хриплый вопль:
    
    - Смех! И радость!! Мы приносим люуудям!!!
    
    Маринка от неожиданности бросила играть, и мы захохотали, скача и вглядываясь в сплетение веток над нашими головами.
    
    Нюрка — а кто же еще? — сидела на корявой толстой ветке дерева и хихикала. А мы и не заметили, как она исчезла из нашего кружка…
    
    Мда. Трубадур из того мультика, помнится, спокойно догнал свою колымагу. А Нюрка сидела, раскачиваясь взад-вперед, похожая, со своей птичьей рожицей, в своей зеленой курточке, на волнистого попугайчика, и орала:
    
    - Мы гении!!! Всееее мыыыыы!!!
    
    - Слезай уже оттуда, гениальная манда, — пробасила Мама Галя, сбрасывая в костер пепел сигареты в длинном деревянном мундштуке.
    
    Нюрка покорячилась, хрустнула какой-то веткой и…
    
    Ну, так я и знала.
    
    - Не могу, — жалобно пискнула она, — я не знаю как…
    
    - Как залезла, так и слезай, — посоветовал Ворон, — А как ты залезла, вообще говоря?..
    
    Мы вышли из нашей ниши, образованной кустами орешника, и обнаружили, что эта балда ухитрилась влезть на хотя и кривое, но весьма высокое дерево и, пройдя по качающейся толстой ветке, оказаться прямо над нами…
    
    - Нюрка! Ползи сюда! Обратно!..
    
    Она глядела вниз со страхом.
    
    - Вот чудиссимо! — рявкнул Леша Борода, — жопой к нам развернись и слезай осторожненько!
    
    - Щааа…
    
    Она лепилась вниз по стволу, как подбитый камнем тощий котенок, и все-таки не удержалась — скатилась прямо нам под ноги. К счастью, до земли ей оставалось около двух метров.
    
    - Бля! — с чувством сказала она, сидя на траве и осматривая заляпанную грязью штанину джинсов. А потом подняла острое личико и посмотрела на нас задиристо:
    
    - Гы! А вы даже не заметили, что я там, да?..
    
    - Разведчиком будешь, — похвалил Борода.
    
    - Лесной эльф, — возразил любитель фэнтези Ворон.
    
    - Жива она там, что ли? — из кустов возникла, во всем своем гиппопотамьем величии, монументальная фигура Мамы Гали, — Иди шашлык есть!
    
    Нюрка подсела к костру и привалилась ко мне, осторожно взяла чумазыми маленькими руками истекающий соком окорочок и, немыслимо выкрутив голову, заглянула мне в глаза:
    
    - Большой! Давай на двоих его, а?..
    
    - Давай…
    
    Честно говоря, ее слова — как и все происходящее — с трудом доходили до меня, после развода с Кирюхой, имевшего место полгода назад, я все еще жила не то как гусеница в коконе, не то как чокнутый турист, которому не хочется вылезать из спальника в морозное утро. Проблемы с квартирой (являться к маме а-ля Васисуалий Лоханкин я не собиралась), проблемы с работой ( ни садиться на шею матери и бабке, ни пользоваться то и дело предлагаемой помощью Кирюхи я тоже не собиралась), и это не считая проблем с собой… В общем, весь букет радостей для молодой одиночки, чтоб жизнь не казалась стриженым детским раем, где все улыбаются, непьющая мама читает Барбару Картленд и мирно ест из банки любимые соленые помидорчики, живой и тоже непьющий папа смотрит новости, юный, талантливый, абсолютно непьющий и состоятельный муж программирует свои программы, а ты сама, тоже, по видимости, еще непьющая, Увлекаешься Театром и Ведешь Жизнь Творческой Личности…
    
    Квартирку я нашла, работу тоже. Работа была смешная, с еще более смешной зарплатой, а уж квартирка попалась и вовсе веселая. Она имела странное название «малосемейка» — странное потому, что абсолютно никакая, самая малюсенькая, из двух человек семья не смогла бы существовать в ней без прогрессирующего синдрома клаустрофобии. Мне одной-то там — со всеми книгами, которых у меня не так уж и много — было негде повернуться. Достопримечательностью апартаментов была сидячая ванна, сразу прозванная мной «Смерть Марата», кроме того, унитаз состоял с ней в мистической духовной связи. Они совместно вредительствовали по закону сообщающихся сосудов — то есть, все, смываемое в унитаз, в рекордно короткие сроки выплывало из сливного отверстия ванной. Вызванный сантехник произнес загадочное профессиональное словосочетание «пиздец стояк забит», после чего спросил, не найдется ли у меня в запасе завалявшейся динамитной шашки. Он был сторонником радикальных методов, но поддался переубеждению, в результате чего застрял у смертной ванны Марата на целый день — и достиг-таки успеха. Говно из ванны больше не лезло.
    
    … Сейчас весело все это вспоминать — в особенности древесного попугайчика средней полосы… хотя Нюрка — она же Анечка — ни на йоту не изменилась. Просто тогда она была для меня не больше чем странным детенышем театра, а у нас не странен кто ж. Театральный человек без закидона что магазин без водки. Чудили и не так, каждый в свое время, и Ворон, и Борода, и мы с Маринкой, и Слава Стоцкий, про Димку Кузнецова, алкаша нашего одаренного, и говорить нечего, да и Мама-Галя, помнится, в гриме новогодней бабки-ёжки дефилировала в ближайший универмаг за плюшками, пугая народ тремя бородавками на приклеенном носу…
    
    Нюрка училась в нашей театральной студии и была из тех немногих ребят, кто после студии не ушел из театра. Как-то незаметно она прилепилась к нашей, куда более взрослой, компании, как-то незаметно научилась пить вместе с нами любимую самогонку — собственноручной Мамы-Галиной выгонки, похожую вкусом, цветом и букетом на бренди.
    
    Нюрка любила театр почти так, как любимого-единственного, требовательного и избалованного человека — со всеми его требованиями и прихотями. Не было поручения, которого бы она не выполнила, не было женской (да и мужской, кажется) роли, которой она бы не знала наизусть, не было спектакля, где бы она не присутствовала — на сцене ли пятым деревом в третьем ряду, за кулисами ли, в гримерке ли — мало ли, закрепить кому шиньон или юбку погладить… Постепенно на ее узенькие плечи легла эта ужасная, тяжеленная, разноцветная торба — постановочная часть. Для тех, кто не знает, что это такое: у нас завпост чуть больше, чем главреж. То бишь, был и будет ответственным за все. Монтировщики ли перекосоёбили правую выгородку, звукооператор ли не может найти пленку с фонограммой, Несчастливцев ли посеял бутафорские ордена и перерывает все коробки — режиссер спросит с завпоста. Почему не отследил, не нашел, не сказал… Во всяком случае, у нас всегда было так. Потому и завпосты долго на своем посту не задерживались, хотя люди были всегда свои. Кому ж такой геморрой нужен, да еще и, считай, забесплатно… И ведь работали завпостами, как правило, мужики… кто бы ожидал, что в этой дурдомовской лавочке лучше их управится крошечная, деловитая, чуть истеричная школьница (потом студентка) Анечка?
    
    Она справлялась. И почему-то господин Несчастливцев (он же суровый, трагическим даром отмеченный дядя Миша, он же Миша-растеряша, смерть завпостам, бутафорам и костюмерам) больше не жаловался на специфический личностный синдром «хуй знает где», а в гулком коридоре ДК все реже раздавался могучий рев Мамы-Гали: «Дэрьмо!!! То не платье графини, то половая тряпка ее горничной, что за пожар в бардаке, прости Господи!» Анька бегала, суетилась, кому-то что-то говорила, ее почти не слышали… и тем не менее…
    
    А на спектаклях в гримерках и за кулисами больше не было раздражающей суеты — все было у всех под рукой, а хрипучая трансляция больше не портила никому нервов — Анька возникала на пороге то одной, то другой гримерки и негромко возвещала: «Стоцкий (Романов, Алексина, Маркова…), ваш выход. Студийцы — на третью перестановку».
    
    Так, постепенно, наш театр стал немыслим и непредставим без этого маленького, плоского, как речная рыбешка, шустрого существа с высоким пронзительным голоском — Анечки. Хотя особенного внимания на нее никто не обращал. Просто она была такою же непременной принадлежностью его, как кривоватые рапиры, пыльный занавес в репетиционной, как наш вечно юный шестидесятилетний главреж и машинист сцены Суходревко, прозванный Тенью отца Гамлета за вечное бесшумное брожение за кулисами и возникание перед тобой в самый неожиданный момент…
    
    Нельзя сказать, что Анька отличалась только по этой части — все же главным для нее было играть, а с ее-то ответственностью она была на хорошем счету — никогда не подведет, любую юную долбоебку из массовки, которая предпочла в светлый день воскресный лучше на дискотеку зарулить, заменит, любой текст — две фразы или двадцать страниц — выучит в рекордный срок. И играла — поначалу в массовках, для молоденьких бывших студийцев — обычная практика, затем и кое-что побольше и посерьезней… Но толком ей ничегошеньки не светило.
    
    Причин было две. Первая — наши «девочки», коих в театре было всегда больше, чем «мальчиков», любимые свои роли играть хотели до последнего. В том ли дело, что странно это, когда 19-летнюю целочку Островского играет тридцатитрехлетняя и изрядно раздавшаяся стервочка Ниночка Алексина. А дело в том, что «молодые не потянут, а я-то знаю, КАК…» Главреж же у нас, несмотря на вечную душевную юность, был — вечно же — любителем работать на верный выигрыш. А кто их, этих сопливых, предскажет?
    
    Второю причиной того, что Анька все одно б ни фига не сыграла, была, к сожалению, она сама…
    
    Помнится, мы с неудавшимся моим супругом Кирюхой много о театре говорили — да что там, я и скрывать не собиралась, что театр люблю больше, чем его. И вот как-то он, человек умный и чуткий, сказал: «Я тут пас. У тебя свои боги». И я в полной мере ощутила себя служительницей языческого культа. Причем театральные боги могли бы повторить за Иеговой — «я — ревнивый бог…»
    
    В то же время, театральные боги (бог?) имеют и достоинства. Первое и главное из них — они жестоки, эти боги… Не всякому просящему дают, не всякого вопиющего слышат. Давний и мрачный театральный прикол: спроси вот этого, с его обезьяньей мордочкой и верблюжьим горбиком на сутулой спине, какую роль он мечтает сыграть. Гамлета, конечно…
    
    Анечке немножко не повезло. Миниатюрная, тощенькая, с высоким пронзительным голоском, который лишь иногда, редко — и не на сцене — звучал низко и зачаровывающе — она упорно, каждую весну, ездила поступать во всевозможные столичные театральные вузы, и, простят меня театральные боги, я всегда знала, что приедет она ни с чем. Из нее можно было бы сделать чудо — если не выгонять ее на огромную сцену, а позвать играть в маленький театрик, где сцену измеришь в десять шагов, а зрители — в метре от тебя; да, и еще если — проникнуться ею, вот именно этим своеобразным, колючим даром, и ставить спектакли не с нею, а вокруг нее.
    
    Но — ни один из актеров не просит о ТАКОМ режиссерском внимании. Это уж слишком. Актеры скромнее, чем о них думают.
    
    Кроме того, Аньке, как казалось, катастрофически не везло в области нетеатральной, но важной для любого, в том числе и театрального бытия — с любовью. С вот этой самой простой вещью на белом свете, наличие которой приближает к Богу, а отсутствие превращает в чудовище. И то и другое — пусть не сразу, медленно — но верно…
    
    Был, правда, малюсенький шанс на то, что у Аньки все в порядке — просто мы Его не знаем. Но шанс этот ничего не стоил по той причине, что если б кто у нее и был — то был бы это несколько странный юноша, ведущий исключительно ночной образ жизни. Ведь Анька целыми днями была в театре — а по ночам обычно пыталась свести учебный дебет с таким же кредитом… А ни один из наших ребят и мужчин явно не интересовал ее хотя бы чуть-чуть больше, чем исполняемые им на сцене роли…
    
    После тех шашлыков прошло, наверное, с неделю… Я пришла со своей первой в жизни работы, в театр мне было не нужно, в гости вроде никто не собирался, и я готовилась провести спокойный, невротический домашний вечер, валяясь на диване в компании двух банок коктейля, сигарет и новой книжки Стивена Кинга… что и делала где-то часов до одиннадцати, когда в мою дверь позвонили, чуть нажав и сразу отпустив кнопку звонка, словно она могла взорваться а то и, как в фантастических романах, вопросить страшным голосом: «Меняааа — будииить?!»- или еще что столь же малоприятное.
    
    - Кто?..
    
    - …э… — невнятный писк.
    
    - Да кому не спится в ночь глухую, е-мое?..
    
    - … я, ..ня.
    
    Опять еле слышно. Но уже знакомо.
    
    На пороге стояла бледная Анечка.
    
    - Я не.. разбуди… — она так стеснялась своего визита, что в кои-то веки ее было плохо слышно.
    
    - Нет, будто не знаешь. Заходи. Чего у тебя?.. И привет.
    
    - Привет, Ричи… (так меня прозвали лет сто назад, еще в Анькином возрасте — из-за влюбленности в древнюю группу Deep Purple в общем и в ее гитариста Ричарда Мэйсона Блэкмора в частности. Любовь прошла, увяли постеры, а прозвище осталось. Имя, конечно, мужское — ну, а я и была парень парнем всю свою жизнь — с короткой стрижкой, в брюках-джинсах-шортах, с матом в случаях удручающих и пивом — в радующих… Вечно таскалась с мужской компанией Кирюхи в походы по лесам, против чего никто и не возражал — вроде девушка, посуду будет мыть, а вроде и не очень — можно и вволю нажраться, и ругнуться, и беззастенчиво в ближних кустах блевануть… и не будет нытья по типу «ай, вода холодная!» и «ой, а кто видел мою косметичку?»
    
    …Она почти не занимала места даже в моей крошечной, в духе всей квартиры, прихожей. И я почти не удивилась ее приходу. Наши ребята, случись что, требующее сочувствия или просто зрительского внимания, могут ввалиться и не в такое позднее время…
    
    - У тебя можно на ночь зависнуть?..
    
    Что-то новое. Анечка обычно спешила домой.
    
    Она невнятно объяснила свое явление тем, что «мама достала уже вконец», а потом вывалила из рюкзачка пивную «торпеду».
    
    Хорошо еще, назавтра была суббота.
    
    Стелить ей было некуда и нечего, зато диван был довольно широкий — на двоих, а уж Анька-то с ее комплекцией…
    
    И не пьяной ночью, а похмельным утром случилось всё… Не такое уж оно было и похмельное — мы, кажется, бутылку так и не осилили. И никакой тебе головной боли и тошноты… ничего такого. И Анька — рядом — в чем мама родила.
    
    Рассветная хмарь за окнами. Еле-еле светает, и щелкает какая-то птица в желтой листве березы за окном… Из открытой форточки струится холодок, пахнет дождем.
    
    Анькина тонюсенькая рука, вдруг забравшаяся мне под футболку, и ощущение — словно струйка холодного дождя пробежала по коже, и сейчас хлынет ливень.
    
    Ливень был теплый.
    
    Даже горячий…
    
    - Ричи… я люблю тебя.
    
    - Да?..
    
    - Да. Давно уже. Мы… всегда были вместе… всегда, ты не помнишь…
    
    Бред, блин. Типа как у этих бездельников, толкинистов. Те тоже «всё помнят» и «всегда были вместе».
    
    - Ань, давай без слов.
    
    - Но…
    
    - Когда ты молчишь, я тебе верю.
    Правда. Я верила ей — ее глазам, ее тощему теплому телу со смугловатой кожей и россыпью родинок, ее сумасшедшим маленьким рукам… давняя театральная примета для тех, кто знает: тело не врет. Что хочешь ломай из себя, в роли сращивая с духом тело — но если этого не произошло, это видно. Изощряйся в словесных оттенках, изощряйся в телесных… но где-то, как-то — если единства нет — тело об этом скажет, ты и не заметишь, нелепым жестом, ненужным движеньем… А зритель — который на оттенки обычно слеп — потом просто скажет, что исполнитель роли такой-то ему не понравился… Чем? — объяснить не сможет…
    
    Она осталась у меня. Конечно. И, могу заверить, я все вечера с Кирюхой отдала бы за один вечер с ней. Теперь, когда все завершилось, я не верю, что когда-нибудь, с кем-нибудь смогу так. Не с полуслова, не с полувзгляда — с полувздоха понимать… и дурью маяться, хватая с полок сборники пьес. Любые. Игра такая. На какой странице откроется — то и читаем по ролям. Если массовая — через реплику… а так… Словно по волшебству, открывались Анна — Ричард, Макбет — леди Макбет, Гамлет — Офелия… это когда попадался под руку гуляющий по всем полкам Шекспир. А то и — Гуан с Донной Анной, и много еще чего… вот Ануй раз попался, и на же тебе — Орнифль и Ариана… А как мы дурили с ней. Бежали из дома, смеясь, как ненормальные, садились в трамвай, и тут начиналось…
    
    Забитый вагон, унылые лица. Коротко стриженая белобрысая девица, стиснутая со всех сторон крутыми чьими-то телесами, орет на весь вагон:
    
    - Твое лицо от слез так изменилось!..
    
    Недоумение… Взгляды, тупые, недоумевающие и осуждающие…
    
    И тут, с другого, столь же забитого конца вагона, отчаянный писк:
    
    - И раньше было мало в нем красы!..
    
    - А тебе мужские роли лучше удаются! — смеялась она.
    
    - Что поделаешь…
    
    В театре видели, что мы приходим вместе — и что Анька стала другой. Может, и моя заслуга, а может, и нет… но взгляд ее — пронзительный взгляд кречета — обрел вдруг какую-то мягкость, и теперь, когда смеялись все, смеялась и она — не только голосом, но и глазами… Теперь она меньше верещала — и теперь ее замечали. И слышали. И видели.
    
    - Дядя Миша, ваш реквизит вон там.
    
    - Ага.
    
    - Нина, твоя шаль где все костюмы…
    
    - Да, спасибо, Анечка!
    
    - Мама-Галя, скажите Славе, что сигару потеряли, пусть купит…
    
    - Сама куплю, Нюрочка!
    
    - «Сон в летнюю ночь»!
    
    - Горобец эскизы рисует — фантааастика!..
    
    - Тебе, Ниночка, всё — фантааастика! А платить за фигастику кто?..
    
    - Девочки, в костюмерку зайдите!
    
    - Левый карман, тише там!..
    
    - А НУ ХОРОШ ТУТ ДЫМИТЬ! — рявкнул Славка Стоцкий на двух пареньков-студийцев, которые нахально курили за кулисами (что за студийцы пошли, блин горелый, мы такие не были!..)
    
    Мальчишки тут же воровато спрятали бычки в кулаки и на цыпочках потанцевали к мусорному ведру. Вернулись.
    
    - Извините, дядя Слава…
    
    Тот уже смягчился, смотрит на пацанов своими очами старой мудрой собаки и без улыбки сообщает:
    
    - Я-то что. А вот кулисный обидится…
    
    Анька многозначительно улыбается. Эту историю Слава рассказывает уже невесть какому поколению студийцев.
    
    - Кто-кто?.. — ребятишки, воспитанные на компьютерных монстриках, не поймут, о чем им толкуют.
    
    - Ну, как домовой в домах бывает, — охотно объясняет Славка, — а в театре — кулисный.
    
    Тот из пареньков — Юрка, что ли, его зовут — который вроде постарше и понаглее, откидывает со лба короткий чубик, незаметно пихает своего приятеля локтем и серьезно интересуется:
    
    - А вы его видели?
    
    Второй, смазливый и курносенький (Лешка?) готов захихикать, губы уже разъезжаются в ухмылку.
    
    - Его никто не видел, — спокойно отвечает Славка, — говорят, его те актеры видят, которым Бог дал на сцене умереть…
    
    - А что, есть такие?..
    
    - Андрей Миронов, например. Слышал о таком? Или ты кроме Джонни Деппа никого не знаешь?
    
    - Ннну… — парень недоверчиво и иронично сводит брови, — опять же, это еще не значит, что он есть, если его никто из живых не видел…
    
    - Ты Бога видел?... А Он есть?..
    
    - Сравнили тоже!!
    
    - Видеть, может, и нельзя, — продолжает Славка как ни в чем не бывало, — зато почувствовать — можно. Особенно если он на тебя обиделся…
    
    - И что тогда?
    
    - «Что!» Да что угодно. На сцену выйдешь и споткнешься на ровном месте. А то текст забудешь — или так переврешь, что партнер со смеху упадет. Кулисный, он такой…
    
    Со сцены вплывает Мама-Галя.
    
    - Сергеич, — басит она, — третий акт прогонять кто будет — кулисный?..
    
    Я в который раз обращаю внимание на то, что Мама-Галя зовет родного мужа исключительно по отчеству.
    
    - Что, уже?.. — Славка вылетает из-за кулис.
    
    - Тетя Галя, — не унимается Юрка, — а кулисный есть?..
    
    - Мне сдается, что есть. Но не кулисный, — важно басит Мама-Галя, — а скорее кулисница. Женского пола стервозная астральная сущность. Феечка такая типа королевы Маб, впрочем, вы о ней не читали…
    
    Как всегда, по ней нельзя понять, серьезна она или нет.
    
    - Интересно, откуда пошла эта байка, — говорю я, когда мы с Анькой идем домой. Под фонарями искристый балет снежинок, снег такой мягкий, что не хрустит под шагами…
    
    - Какая?
    
    - Славкина. Про кулисного.
    
    - Это не байка, — шелестит она, и в голосе ее тоненько дрожит непривычная нотка иронии.
    
    Анька в капюшоне, и посмотреть ей в лицо — как в пещерку заглянуть.
    
    Лицо серьезное, а сама вдруг выпрямилась, словно чуть-чуть подросла, шествует в своем длинном черном пальто, ни дать ни взять — средневековый монашек.
    
    Интересно, актеров берут в монахи?
    
    Мы с недоумением глядим на бесформенную блекло-зеленую кучу, которая захламила сцену от края до края. Возле кучи пританцовывает, гарцует бледный Тима Горобец в какой-то не то тюбетейке, не то камилавке на лысеющей ящеричьей головенке. Он обожает какие-то нелепые головные уборы и даже коллекционирует их. Гордость его коллекции — настоящая, с черным задубелым ободком пота внутри, треуголка тореро, которую он привез из Испании. Когда-то он увлекался Хемингуэем.
    
    По проходу бежит Михалыч, наш главреж, седой, как лунь, с подвижным личиком обезьянки — на самом деле, просто быстро идет, но всегда кажется, что он бежит или вот-вот побежит.
    
    Тима затянул с декорацией. Завтра — премьера, сегодня — генеральный прогон.
    
    - Тима, чтоооо это?.. — вопит Михалыч своим высоким, породившим легион дразнилок, хриплым голоском.
    
    - Лес, — бросает Тима презрительно.
    
    - Не вииижу леса!..
    
    Мы полностью согласны. Тима у нас ходит в гениях — и, возможно, только гениальное воображение способно увидеть лес в этой заплесневелой барахолке.
    
    Тима гарцует. Михалыч закуривает.
    
    - Тима, — раздается откуда-то с пятого ряда басок Стоцкого, — это по-твоему лес?
    
    - А по-твоему? — горделиво отзывается Тима.
    
    - А по-моему, сценическая версия известной народной песни…
    
    - Слааава? — Михалыч с интересом оборачивается на голос Стоцкого, прищурившись, ищет его в темных рядах кресел, — Пееесни?...
    
    - Ой, пааалным- пааалнаа коро-ообушка, есть в ней ситец и парча! — низко и бархатно выводит Славка.
    
    Мы гогочем, Маринка подхватывает, и они на пару со Стоцким стройно и страдальчески голосят:
    
    - Пааажалей, моя зазноообушка, ма-аладецкава плеча!..
    
    - Раздразнили Горобца, — удовлетворенно бормочет Михалыч, потому что Тима уже не гарцует — он высматривает кого-то в левом кармане и дирижирует длинными тонкими руками… и вдруг гаснет общий свет, светятся только фермы высоко над сценой и рампа, а нас всех ослепляет контр-свет — кто-то понаставил прожекторов и понавесил софитов на арьерсцену…
    
    - Тима!.. — Михалыч закрывает сухой ладошкой глаза…
    
    Что-то еле слышно щелкает несколько раз, и бесформенный хлам взлетает вверх… и…
    
    Анькина голова лежала у меня на плече — переутомился ребенок. А у меня все не шла из головы, вставала перед глазами волшебная куча тряпья, взлетевшая и ставшая феечьим, хоббичьим, невероятным, зеленым и золотистым, коварным и манящим лесом, и Горобец с его пляшущими тонкими руками и сбивчивой скороговоркой, и Славкин тихий восторг в темном проходе между креслами, и Анькины глазищи, прищуренные, как от внезапно ударившего в лицо ветра… Она ведь ни слова не сказала — что было странно. Обычно она в таких случаях верещала, как белка, у которой вот-вот выгребут запасы — вот, вот, так я и представляла, так и надо, а вон там девчонки будут танцевать, да, а это что, ой, класс… И глаза у нее были огромные, удивленные…
    
    Тут же она словно вовсе не впечатлилась… единственная из всех, кто видел новую декорацию. Даже студийцы сдержанно поохали — «вау, круто как…»
    
    Постепенно мысли уходили, оставалось лишь тающее, зелено-светящееся видение леса, так я, должно быть, и заснула.
    
    «Должно быть» — потому что я не совсем уверена (до сих пор), что это был просто сон. Если же честно — совсем не уверена. Просто не хочу, чтоб на меня смотрели так, как смотрели однажды на Димку Кузнецова, который рассказывал подробности впервые пережитого им приступа белой горячки.
    
    Во-первых, мне крайне редко снится хоть что-то связное. Во-вторых, я в своих снах не разговариваю. Никогда. Ни с кем. А если и разговариваю, то, наверное, этого не помню…
    
    Я сидела в волшебном шелковом лесу и ждала, и слышала какой-то странный шум — в настоящем лесу еще возможен этот тихий гулковатый перестук ветвей под высоко гуляющим ветром, но откуда взяться ветру на сцене ДК?.. И откуда верное ощущение чьего-то присутствия, когда в окно глядит луна? Кто здесь бродит — кулисный? Или подобные ему странные сущности из сыгранных и несыгранных пьес — Тинкербелл, Робин Гудфеллоу, королева Маб?..
    
    По шелковой, лохматой ветке пробиралась мышка. Обычная, серая мышь. А на спинке у нее сидела…
    
    Анька. Голая, еле прикрытая каким-то зеленым обрывком носового платка. В руке — не толще спички — она держала криво вырезанную звездочку из фольги. Крошечная, как Дюймовочка. Ну, во всяком случае, лицо размером с копеечную монетку было Анькино. Оно казалось злым — может, оттого, что было очень маленьким, а может, и не от этого… Она тонко засмеялась, увидев меня — смех звучал, как треньканье голодного комара.
    
    Самое смешное, что впервые в жизни происходящее во сне не казалось мне естественным. Точно помню чувство нереальности всего этого — и невозможного ветра, и дальнейшего… И помню свои слова — так я могла бы сказать, не во сне, а в жизни — если б мне рассказали о НЛО над Северкой или о том, что местный семинарист узрел откровение в виде сыплющихся с неба сникерсов.
    
    - Ну да, — сказала я, — а Мама-Галя — реинкарнация Фаины Георгиевны Раневской…
    
    - Неет, — прозвенела мышиная амазонка-Анька, — нееет! К сожалению, не так!..
    
    - Ты… вообще… кто?
    
    - Я кто? Я никто. Тинкербелл. Королева Маб. Кулисница!.. — она сидела, играя со своей кривой звездочкой, словно с цирковым обручем.
    
    «К сожалению, не так»… А как?
    
    - А мама-Галя, — сказала я, мне этот вопрос казался — и не зря — требующим немедленного прояснения, — верит в переселение душ… Кем же она была?
    
    - Актрисой она в первый раз, — хихикнуло чудо, — добилась душа своего!..
    
    - А кто — не в первый?
    
    - Ааа, — злая дюймовочка взмахнула серебристой звездочкой, как флагом, — Вы почти все… Стоцкий вот нет…
    
    - А кем он был…
    
    - Твое ли дело?.. Мой орден. Соль…
    
    - Какая соль?.. А я?
    
    - Ты? — тонюсенький смех, — ты тоже!.. о, ты тоже! И ты меня помнишь, Дэйви Ретленд, ты меня помнишь! Как мы с тобой… впрочем, чушь! Давноо было!
    
    - Почему ты меня так зовешь?
    
    - Это имя твое... Давно было!.. Да, и скажи Диме, чтобы не пил больше, иначе черт заберет. Я не спасу. Я видишь какая… маленькая!
    
    Мышка темным пятнышком метнулась куда-то вниз и исчезла под фальшивой зеленью, и свет померк.
    
    Я проснулась в восемь, вместе с Анькой. Она уже вскочила и пихала в рюкзак какие-то учебники, в кухне свистел чайник, она поскакала на свист и прилетела обратно, жонглируя двумя чашками горячего кофе, на это было просто невозможно смотреть.
    
    - Да попей хоть кофе спокойно…. Покури… что ты как бесенок скачешь… успеешь…
    
    - Угу… слушай, у меня сёдня две лекции, а потом семинар, но я не пойду, потому что не готовила, ну его, потом…какой дурак придумал в субботу учиться? — а ты когда в театр?
    
    - К четырем, наверное…
    
    - А, — Анька глотнула кофе и тут — как с ней порой бывало — ее словно мягко скомкала чья-то огромная невидимая теплая рука — она расслабилась, размякла на стуле, раскидав тонкие ноги в маленьких сиреневых тапочках…
    
    - Слушай, — сказала она, — давай я вообще в институт не пойду… ну его нафиг… Лучше пойду реквизит разберу, а потом домой зайду и бутерброды сделаю…
    
    Сегодня — премьера…
    
    - Два бутерброда?..
    
    Анька смотрит так виновато, что меня передергивает.
    
    - Да, блин, я много сделаю, — бормочет она.
    
    - Колбасы столько нет. И денег нет.
    
    - А я еще кулебяку! Две! Капусты-то полно!!! — вопит она. Ее личико озаряется. Анька — мастер кулебяки. Есть мука и (или) капуста и яблоки — и достаточно. Из этого минимума непонятным образом получаются здоровенные, румяные, пышущие теплом и вкусностью хлеба в полстола каждый, на которые сворой голодающих бросается весь театр. «Глядя на это, — сказал однажды Стоцкий, — я приблизительно понимаю, каким образом Иисус накормил пятью хлебами пять тыщ человек. Он испек пять самых огромных кулебяк…»
    
    Сегодня — премьера! Праздник, да, но мы будем праздновать после спектакля, который, мы верим, не провалится… Постарались все — афиши понавесили где только можно, Михалыч обработал местное ТВ, я позаботилась об анонсе в газете, в которой работаю, студийцы вовсю распространяли билеты.
    
    В обеих гримерках суета, теснота и полнейший дурдом… В женской, кажется, лишь один человек абсолютно спокоен и отрешен от происходящего: Алька, детеныш Маринки и Леши-Бороды. Это театральный ребенок. Предметы ее обожания — Славка Стоцкий и Костя Ворон (первый вечно с нею беседует о каких-то ужасно интересных ей вещах, второй изображает из себя коня и катает на плечах по коридорам ДК), а главный ужас — дядя Миша с его зычным голосищем, который всегда играет всяких бармалеев на детских утренниках. Маму-Галю с ее басом Алька зовет Дядя-Галя. Несмотря на детсадовский возраст, ребенок уже прочно усвоил законы театра, а потому не мешает взрослым, а мирно сидит в своем уголке за шкафчиком и щелкает тупыми ножницами.
    
    - Это у них в садике их научили вырезать аппликацию, — объясняет Маринка, пока Ниночка укладывает ей локоны щипцами, — и теперь спасу нет: дайте бумажку, буду резать «пликасию»! Всем, говорит, вырежу и подарю…
    
    Ребенок пока не выговаривает коварных звуков «ж», «ч», «щ» и «ц».
    
    Услышав родное словечко, высовывает из-за шкафчика русую лохматую головку:
    
    - Мам, а бумаська уже посьти консилась! А я не успела вырезать светоськи!
    
    - Ооо, Господи! — стонет Маринка, — Нин, дай ей вон бумажку от шоколадки, что ли…
    
    Аля внимательно разглядывает полученную бумажку, отделяет от нее фольгу и удовлетворенно кивает. Две бумажки!
    
    Анька летает туда-сюда, тонкая и острая, как щепка, тронь — заноза обеспечена.
    
    Я натягиваю шелковые костюмные штаны.
    
    - А мать твою!!! — об меня спотыкается влетевшая в гримерку Мама-Галя.
    
    - Девки, повернуться негде! — басит она, — Рича, может, ты в мужскую пойдешь?..
    
    - С чего это?
    
    - А все равно мальчика играешь!..
    
    Мда. Танцы фей и эльфов. Фей у нас переизбыток, эльфов — нехватка. Михалыч безо всяких записал меня в эльфы. Чего, говорит, нормально, ты и плоская, и волосы короткие. Нормально.
    
    А мне-то какая разница…
    
    Входит Анька, которой не видно за огромным букетом из шелестящего шелка. Девчонки кидаются к ней, разбирая платья.
    
    «Работникам всех служб просьба занять свои места» — разносится негромкий голос Михалыча, усиленный микрофоном. Я стою напротив будки, Суходревко возникает в ней, как всегда, из ниоткуда, садится за пульт.
    
    Зрители входят в зал.
    
    Меркнет, а затем и гаснет полностью общий свет.
    
    Начало. Господи, помоги.
    
    Я сижу, пытаясь отвлечься от трескотни феечек со второго курса студии, курю, смотрю в окно. За шкафчиком еле слышно бухтит Алька, распределяя свои будущие дары, я почти в отключке слышу ее напевное бухтение: «Кружосек Косте, кадратик Славе… а этот синий кружосек дяде Гале… звездоську мыське, ессё звездоську — красную — Анеське, кадратик Диме…»
    
    - ФЕИ-ЭЛЬФЫ-ВЕСЕЛУХА! — Анька нервничает и потому орет слишком громко. Впрочем, на сцене не слышно. Ага. Третий танец.
    
    Мы вылетаем из гримерки и, стараясь не топать, сбегаем по лестнице.
    
    - Хорошо идет, хорошо… — шепчет рядом дядя Миша.
    
    - Нормально, — сипит Мама-Галя.
    
    - Ребят, зажигалку дайте… — Маринка.
    
    Тихо шелестящей, то и дело меняющей состав толпой мы стоим за кулисами — в гримерке усидеть нет никакой возможности… премьера! Мамаша Кураж и Папаша Мандраж бранятся в каждой душе…
    
    Что-то глухо стукнуло — опять в мужской нижней гримерке вешалку уронили…
    
    Музыка. Ах, как хорошо Михалыч ее подобрал… тихо смеются скрипки, плачет флейта…
    
    - Ань, за Славкой сбегай, выход… он там в гримерке застрял, сказал, грим размазал… какая уже разница-то, давай его сюда…
    
    Анька бежит на цыпочках.
    
    Рядом со мной стоит и дрожит прелестный эльфенок — в нем и не узнать студийца Юрку. Челка прилипла к потному лбу, глаза пристыли к щели в занавесе… На его шелковое плечо опускается тяжкая пухлая длань мамы-Гали, свистит ее шепот:
    
    - Сбегай до гримерки, Стоцкого сюда!! Что они там с Нюркой, трахаются, что ли?!! Выход же сейчас, ё!!
    
    Юрка-эльф подхватывается и исчезает в кулисах, глухо топая — не научился еще ходить за сценой бесшумно…
    
    Он возвращается, и на разрисованной зелеными полосками мордашке нет ничего, кроме глаз и слез.
    
    Мы все смотрим на него, на его полуоткрытые пухлые губы, которые не столько произносят, сколько артикулируют — голос отшибло, что ли: «СКО-РУ-Ю!! Оооой…!» Он падает на какой-то древний сундук, стоящий за кулисами с незапамятных времен, и зачем-то дергает себя за свой выбеленный чубик.
    
    Мы тихой, испуганной массой перемещаемся к нижней гримерке. Маринка первая, я, Мама-Галя, Леша, Ворон…
    
    Аньки в гримерке нет.
    
    А Славка лежит на полу и улыбается.
    
    Маринка сбегает по трем ступенькам вниз — к нему — секунду смотрит — взбегает к нам, расталкивая… лицо у нее неживое, как рожица, намалеванная маркером в подъезде… И мы все слышим ее голос — не шепот, а нормальный ее голос:
    
    - Суходревко, Дымов, кто там! занавес дайте быстро!..
    
    Ничего не происходит… и она орет, вовремя тормознув на нехорошем слове — зрители ведь слышат:
    
    - ЗА-НА-ВЕС, б…!!!! — и добавляет, уже со слезами в голосе, кончилось самообладание:
    
    - Ребята, беда…
    
    Мы сходим по ступенькам вниз, в гримерку.
    
    Славка Стоцкий лежит на полу, левую руку положив на остановившееся сердце, в своем зеленом костюме Оберона. Карие глаза глядят в потолок. Грим делает их больше и интереснее.
    
    Славка улыбается.
    
    Я смотрю на него — и вижу, что на груди у него — как раз под рукой, лежащей на сердце — что-то тускло поблескивает. И не надо отводить его руку, чтоб понять, что это.
    
    Это звездочка, криво вырезанная из шоколадной фольги. Звездоську — мыське… не мыське, Алька, а девоське на мыське, раз уж на то пошло.
    
    Посмертный орден королевы Маб.
    
    Нет, лучше я не буду смотреть. Никакая это не звездочка. Это… вышивка. Да, обероновское серебряное шитье на зеленом бархате.
    
    Я поднимаю глаза — и вижу Маму-Галю.
    
    Почему-то я думала — вот сейчас она скажет «Слава» или даже «Славушка» — как-нибудь так, не «Сергеич» же, но — не угадала…
    
    Она минуту — или две — или пять — просто смотрела на него, громко и тяжело дыша, прямо-таки по рыбьи, словно воздух жег горло, и пышная ее грудь тяжко вздымалась, подпрыгивая и колыхаясь под лифом зеленого бархатного платья, а потом… потом она вынула непонятно откуда, из складок этого самого платья, свою вечную «Стюардессу». Кто-то слепо, ткнув ее в плечо, протянул зажигалку. Мама-Галя закурила — затянулась так, словно на кончике сигареты тлел огонек Славкиной жизни, и она надеялась его раздуть. И сказала — удивительно тонким, почти как у Аньки, невероятным для нее голосишком:
    
    - Стоцкий… ты что?.
    
    Славка улыбался. Ей, нам, облупленному потолку гримерки в желтых потеках.
    
    А Мама-Галя, «кор-ровушка ты моя!», на какие-то миги исчезла, вместе со ста килограммами, «Стюардессой» и зеленым бархатом, опененным легкими рюшами — и осталась учащаяся студии 75-го года выпуска Галка Берман в сером платьице — горелая спичка в клочке газетки — обиженная и растерянная, как же так, ведь Ярик Стоцкий обещал, что они пойдут вместе гулять на Северку, а сам взял и исчез в темных страшных кустах… наверняка чтоб выскочить на дорогу с дурацким воплем и напугать ее… ух, этот Ярик, сорвиголова…
    
    Ярик?..
    
    Почему в тот момент я слышала ее душу? И одна ли я?..
    
    Когда приехала скорая, я слышала происходящее так, словно все это на сцене, а дверь гримерки какой-то диверсант закрыл…
    
    Голос Мамы-Гали, уже прежний, басовитый:
    
    - Стоцкий. Ярослав Сергеевич. Год рождения…
    
    Ах, вот почему «Ярик». Я и не знала, что он Ярослав. Слава и Слава, да и в газете нашей, когда рецензии писали, и то не знали — своими глазами видела: «Почетный артист ДК Вячеслав Стоцкий…»
    
    А Анька так и исчезла — и, должно быть, то было колдовство королевы Маб — вспоминали о ней мало.
    
    Нужно ли говорить, что Димке Кузнецову я так ничего и не сказала толком: разве что предупреждала его, как и все: «Хватит, Дима, допьешься ведь…» Теперь я думаю, может, зря я не рассказала ему всю эту историю в какой-нибудь из тех бесчисленных вечеров, когда он сидел в гримерке, пьяно потряхивая кудлатой головой? Он бы, наверно, поверил… почему бы и нет. Верил же Димка в свои сны, в которых приходил к нему Олег Табаков и предлагал попить пивка в парке Горького?
    
    В том же году он, в обычном своем состоянии, споткнулся о порог у себя на даче, упал… Там его и нашла на следующее утро приехавшая с рассадой сестра. Сломанное ребро проткнуло легкое.
    
    На кровати валяются моя собственная «Театральная энциклопедия», позаимствованная у Мамы-Гали «История зарубежного театра», еще какие-то книжки. Вид у них грустный, или мне просто кажется, что такой вид бывает у книг, которые ты с разочарованием захлопываешь?.. «Мы не виноваты, — словно говорят они, — что ты никак не найдешь свою потерянную душу…» Мне не повезло. Те, кто теряют в родном пространстве, могут еще найти… а моя затерялась во времени. Помоги мне, королева Маб…
    
    Есть еще Интернет.
    
    Иностранные поисковики уже пройдены, равно как и родной Яндекс и братья его Гугль и Рамблер. Что там еще осталось? Alta Vista . И я набираю в строке поиска «Дэвид Ретленд». Потом, если что, наберу Ratlend , David . Или, может, Retlend ? Как будто не знаю, что результат будет всё тот же.
    
    «По вашему запросу ничего не найдено».
    
    По факту — это ничего не значит. Бог с тобой, никому не известный актер Дэйви Ретленд, которого когда-то любила королева кулис… Важно то, что теперь я знаю — Славка и Димка, соль театра, еще вернутся — пусть не к нам, не такими, неважно…
    
    Дальше — не тишина.