Литературная Коломна

Славацкий Роман
Поэзия и проза
Произведения Гостевая книга

Мемориал

    
    
    
     Идя к пределам души, их не найдёшь,
     даже если пройдёшь весь путь: таким
     глубоким она обладает логосом.
    
    
     Гераклит Эфесский
     .
    ВОЛЮМЕН ПЕРВЫЙ
    
    
     Твоё величье славлю, Время!
     По изволенью твоему ушли в страну воспоминаний
     Блистающий столичный град, и царь могучий, и вельможи, —
     Владетели земель обширных,- совета мудрые мужи
     И сонмы луноликих дев, кичливые князья, поэты
     И выспренние славословья.
    
    
     Бхартрихари
    
     Из «Ста стихотворений об отрешённости»
    
    
    
     Книга первая. ГЕРМЕС. 1982 год
    
     Нет, не нужно было мне тогда подниматься на Башню! Май — жёсткий месяц, опасный месяц. Я всегда болен в мае. По крайней мере, в тот день я был болен.
     Но безысходная Судьба толкала меня туда; вернее даже не меня, а то, что от меня осталось. И дело, конечно же, не в Башне; всё началось гораздо раньше.
     Прошлым маем, когда я встретился с Еленой, я уже обрекал себя на гибель.
     Елена была моё создание, мой воплощённый грех! Можно назвать нашу встречу случайной, но я не верю в случайности. Так или иначе, но когда ты совершенно случайно встречаешь свою химеру, создание своего разума, воплощённое в живое тело и кровь, в этом есть что-то до ужаса закономерное. На беду свою увидел я её!
     Как там говорит трагический Фауст у старины Марло? Да, да…
    
     Вот этот лик, что тысячи судов
     Гнал в дальний путь, что башни Илиона
     Безверхие сжёг некогда дотла!
    
     Конечно, я потерял голову. Мои опыты с астральным миром отозвались материализацией, алхимические свитки ожили.
    
     Её уста всю душу исторгают!
     Смотри, летит! Верни её, Елена!
     Я жить хочу — в устах твоих всё небо!
     Всё, что не ты — один лишь тлен и прах!
    
     И я, также как он, хотел весь Виттенберг отдать на разграбленье, хотел, словно Парис, драться с Менелаем у каменных стен и носить её, Елены, цвета на оперённом шлеме и поразить Ахилла отравленной стрелой…
     Лопнули твои реторты, почтенный Фауст!
     Ты поставил себе слишком сложную задачу. Ты захотел материализовать все самые обольстительные мечты свои, всю языческую жажду плоти, всё вино души, вскипающее бесовским колким шампанским. Ну и что дальше?
     Ты думал, что она покорится тебе, как мягкая глина, как плод фантазии, созданный тобою. Но ты не подумал, дружище, когда встретил её, что она живёт сама по себе!
     И вот, когда ты узнал, что она утончённо изменяет тебе, ты решил уничтожить её, разбить, как стекло с ядовитым эликсиром.
     Но живой человек — не стекло. Его нельзя вернуть в небытие, как химеру — одним усилием сознания. Его надо убить.
     Но чем убивать? Топором? Наточенным австрийским штыком? Для этого надо иметь поставленный удар, а я же не профессиональный мясник.
     Оставался один вариант. Старенький обрез моего дедушки- белогвардейца, которого шлёпнули в 37 году. Да, шлёпнули в краях далёких, а обрез остался здесь, в Коломне, и лежал себе до времени, пока не настала ему пора заговорить снова.
     Долго я его не доставал. С тех самых пор, когда я с пацанами-одноклассниками палил из него в соседнем погребе. Вот идиоты были! Как не поубивало всех на хрен рикошетом — до сих пор понять не могу. Однако ж не поубивало.
     Сохранился он, закопанный в сундуке, в промасленных тряпках, целенький, весь лоснящийся от масла, тёмно-серый на тёмно-коричневом. Откопал, достал, пощёлкал затвором, заправил патроны и принёс в авоське с Вагонной улицы, с Новой Стройки, к себе домой, на улицу Лысого.
     Накануне вечером, был на Дворянской и говорил Ирэне, что поеду в Егорьевск.
     — Не делай этого, — предупредила Ирэна. — Завтра для тебя очень тяжкий день, я это достоверно знаю. И вся неделя — тяжёлая. Май вообще не хороший месяц, опасный месяц. Слушай, я дело говорю — не торопись, подожди хотя бы до вторника, не сходи с ума!
     Ах, если бы я её послушался!
     Но не мог я слушаться её и не мог я не сходить с ума по той простой причине, что я с него уже сошёл — и, похоже, довольно давно.
     С хитростью, свойственной полоумным, я сказал: «Ладно, подумаю» и догадался ещё наплести напоследок какой-то хреновины про Хайдеггера.
     Расчёт мой оправдался: Ирэна взвилась, тут же доказывать чего-то начала. Я, конечно, согласился (попробовал бы я не согласиться!) и пошёл восвояси, будучи уверен, что она не поднимет тревоги. А наутро отправился в Егорьевск, навстречу своей смерти.
     О, будь прокляты наши поганые вонючие дребезжащие автобусы! О, как безобразна, пошла и пуста смерть во всех своих проявлениях! И разве наши «львивские» колымаги не есть символы духовной смерти? Входя в них, мы присягаем распаду, теряем человеческое лицо. Приняли меня в автобусе за пьяного; значит, я был не просто частью этого стада, я был хуже остальных… Да полноте, — я ли это был?
     Сейчас кажется, что всё это делал кто-то иной, на какое-то время я превратился в автомат, ощущение несвободы было разительным. Но я не сопротивлялся — не мог; наверное, покончить с собой легче.
     Ох, как страшно мне было…
     Ясно ведь, что я не смогу уйти после выстрела. Да и как спрятаться в незнакомом городе? Но, если уж решился, главное — не метаться!
     Днём я ждал её в переулке у егорьевского собора. Солнце палило, и я отошёл в тень деревьев.
    
     …когда царица поднялась на Скейскую Башню, то все вдруг замолкли, поражённые, и с перехваченным дыханием провожали её взглядами, пока она шла к парапету. И даже гром войска словно бы стал тише, когда царица поднялась на Скейскую Башню…
    
     Обрез был в авоське, чёрной такой и длинной сумке. Я стоял и ждал. Когда она прошла мимо, рядом, так, что повеяло прозрачными духами, я вышел и прицелился в затылок, не вынимая оружия из сумки. В затылок, который я целовал, не помню сколько раз. И нажал спуск. Раздался глухой щелчок. Это была осечка.
     Она обернулась.
     — Это ты, что ли, Август?
     И тут чёрно-зелёный шар взорвался в моём мозгу.
    
     Бездна.
     Что в этой пропасти, в этой чёрной метели происходило со мной, я не помню. Очнулся, когда меня расталкивали. Я вышел из автобуса и онемел от ужаса.
     Передо мною текла Москварека, а за нею топорщился Коломенский Кремль. Было такое ощущение, точно меня какая-то невидимая рука в одно мгновение перенесла обратно за несколько десятков километров. Как будто всё мне приснилось!
     Наверное, я бежал, но, как и куда подевалась страшная моя авоська — непонятно; провал.
     О, будь они прокляты, телеги смерти!
     Как можно уезжать из города, уезжать на этой нелепой бесовской таратайке?! О Город, Город мой! Лишь твои каменные гребни оживляют меня, древний дракон, дыбящий крылья на берегу реки. Возьми меня, утешь меня, бедного…
     В расплавленном воздухе Кремль прилёг у воды, словно собирался пить, и смотрел в неё, как в зеркало.
     Как во сне, я миновал переправу, поднялся к Воротам и вошёл, и растворился. И поехали вокруг древнеримские руины его, вперемежку с уютными деревянными домишками, точно я стоял на эскалаторе, а всё вокруг текло само собой.
    
     Нет, не нужно мне было в тот день входить в Башню! Демонский май расплавил моё сознание; я чувствовал, что если войду под своды Башни, серые, холодные и страшные своды, случится что-то непоправимое. Параллельное Существование — вот что меня пугало, и правильно пугало, потому что если раньше оно лишь изредка проявлялось и сквозило, то теперь, когда чёрно-зелёный взрыв в мозгу оглушил меня и совершенно подавил сопротивляемость — оно стало лицом к лицу, как зеркало.
     Но что мог поделать я — убийца-неудачник, шут-ревнивец, дурацкий колпак? Лопнули твои реторты, почтенный Фауст! Какая-то воля толкала меня туда, какое-то болезненное любопытство, дрожь риска: может, пронесёт, обойдётся? Это как желание глянуть в глубину, в пропасть, в бездонный колодец.
     И когда я с жестокой майской жары вошёл в холодный сумрак Башни — страх оледенил меня до костей.
     Кто-то сказал:
     — Стой.
     Кто? И почему сказал? Это бесило. Если кто-то мне указывает — то по какому праву? А если виной тому приступ неврастении — то тем более стыдно отступать. И я пошёл по винтящейся справа налево лестнице с очень крутыми ступенями, в полном мраке.
     И напрасно я так сделал. Нельзя мне было переходить ту границу. Но, когда перешёл, ничего уже исправить стало невозможно. Я чувствовал в себе страшную силу, которая разрывала, переполняла меня. И нельзя было дать себе отчёт — что это за сила, и откуда она.
     Высота втягивала, и, чем выше я поднимался, тем сильнее и страшнее наполнялась моя душа. Да, росла и наполнялась душа, словно от невидимого ветра, космического ветра.
     Кто знает масштабы незримой энергии, океана призрачных волн, пронизывающих нас? И теперь, на подходе к верхнему ярусу, плотный порыв ударил меня изнутри. Всё тело напряглось, и запульсировала кровь, и голова закружилась от кислорода.
     Бывает, в океане сталкиваются два вихря, так рождается чудовищная волна, полёт энергии, неслышимый звук, несущийся, словно свинец. Летит волна боли, вакуум страха, сметая команды с палуб кораблей, не оставляя свидетелей; только остовы судов — летучие голландцы — бессмысленно скитаются по воде. А люди медленно идут ко дну, сквозь жидкий тяжёлый изумруд в ледяную чёрную твердь. И миллионы лет пройдут, прежде чем дно подымится, и лучи солнца высушат их окаменелые кости.
     Это была не боль, нет, но вой ветра, клокочущий водоворот Хроноса.
    
     Где-то рядом, то ли в нижнем ярусе, то ли за поворотом каменного лестничного винта, я отчётливо услышал латинскую молитву. Вернее — несколько молитв, потому что сорванный женский голос, произносящий их, звучал очень быстро, в почти припадочном темпе, в лихорадке. Слух выхватывал из этого судорожного потока куски «Богородицы…», «Кредо…» и ещё каких-то молитв.
     Но самое страшное, что Башня внутренне преобразилась. Она превратилась в гулкую пропасть; я стоял посреди корпуса, там, где кончался винт лестницы, — сверху было пусто — рухнули сгнившие балки, рухнули, заросли травой, стали землёю, и там, внизу, лежали какие-то мужчина и женщина, и слышался шёпот: «Милый…»
     Но в то же самое время по ярусам Башни, не просто существующим, а заполненным, забитым до отказа всякими редкостями, спускалась процессия из трёх человек, и слышался такой разговор:
     — Ну и темень…
     — Осторожнее, Анна Андреевна…
     — О Господи! Я, кажется, сломала каблук…
    
     И вот тогда я с полной очевидностью понял, что Параллельное Существование скрутило меня. И раньше такое бывало, но не в таких масштабах! Это уже было не раздвоение, а растроение, расчетверение личности. Я попал в сатанинский клубок времени, который крутил и мотал меня как хотел.
     Ибо там, внизу, на площадке, заросшей от времени травою, где чувствовались невидимые подземные ходы с костями и сокровищами, на той площадке, где лежали те двое — завершалось девятнадцатое столетие, ведь тогда этажи ещё не успели восстановить.
     Меж тем те трое, что шли вниз, шли где-то между 1934 и 36 годами, поскольку именно в это время в Башне находился музей и хранились всякие редкости, в том числе и портрет ужасной полячки.
     И одновременно слышалась латинская молитва, и я сильно подозреваю, что это была она — безысходный изумрудный призрак, бесконечно мучающий меня своим польским бормотанием. И если это было так, то, значит, сюда примешивалась ещё чёрт знает, какая бездна лет.
     Понимание иссякло, я уже не мог себя контролировать. Хотелось кричать, но горло перехватило.
     И тут всё разом поехало, сдвинулось, и сгинуло. Повеял горячий ветер, и вовне, вдалеке, снаружи Башни, увидел я не-Коломну. Это была выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня, и только вдали, наверное, там, где должна была виднеться Коломенка, но немного дальше, — текла полувысохшая под неистовым жаром речка и вились около неё зелёные деревца.
     А ближе к Башне, если прищурить глаза, можно было различить мчащуюся на полёт стрелы от стен колесницу, к которой было привязано что-то, волочащееся в пыли. И это что-то наполняло меня нестерпимой болью. Шевельнулась трава в гранитных, (а не кирпичных!), расселинах, ветер донёс дыхание душистой смолы и…
    
     О Троя, Троя! Где вольные волногривые стада твои?
     Дальше был обморок, или, точнее, — новый провал, потому что я не помню, как оказался на Соборной площади — то ли через Брусенский монастырь, то ли по Косой горе.
     Собор Успенский — кирпично-каменный, изрезанный змеиными трещинами допотопный чудовищный зверь, оставался слева от меня, за спиной; шатаясь, я уходил от него, и слышался солёный йодистый воздух Среднеземноморья.
     Кремль топорщился античными колоннами, итальянской готикой, шуршал латинскими свитками, пришепётывал по-гречески.
     И вот, когда я доковылял до Крестовоздвиженского храма с его ионическими палладианскими колоннадами-крыльями, и поворотил уже назад, к дому, по Щемиловке, скорее вон из Кремля, — ОН меня остановил.
     — Погодите-ка. Успеете ещё домой.
    
     Мурашки побежали у меня по спине, но какие-то особенные, как будто прокатывали снизу вверх валиком, утыканным тысячами ледяных игл.
     — Кто запечатал вам уста, юноша? Это странно! По ночам вы занимаетесь магией, зажигаете огни, приносите жертвы подземным Богам, плачете, почему к вам никто не приходит. Ну вот, Я пришёл. И что же? Вместо радостной встречи — какое-то одеревенелое молчание.
     Я вгляделся…
     Он был невидим. Но, что самое интересное, — я при этом совершенно ясно видел стройного, позолоченного загаром мужчину лет 35-ти, обнажённого, хотя на нём мерцали хитон и плащ. Они тоже были невидимы, наверное, отсюда и рождалось впечатление обнажённости.
     Прозрачный плащ слегка играл под ветром, но не нашим, а в противоположную сторону — под воздействием нездешнего ветра. И глаза его, которые, казалось бы, я отчётливо видел, были неопределённого цвета. То они казались небесно-голубыми, то мерцали искрами янтаря, а иногда, в какие-то моменты беседы, превращались в чёрные бездонные колодцы, через которые смотрела на тебя Преисподняя.
     Несмотря на вечную молодость, веяло от него немыслимой древностью, как от заросшей землёю и травой архаической статуи на развалинах полузабытого святилища. Казалось, рядом стоит живой ископаемый ящер. А в чёрные блестящие волосы он для пущего контраста воткнул венок сельдерея. С усмешкой глядел он, и, погладив чёрную изящную бородку, сказал, наконец:
     — Не смотрите на меня. Смотрите-ка лучше в другую сторону. Нечего здесь стоять, ибо вы, надо заметить, своими вытаращенными и налитыми кровью глазами и разинутым ртом — производите странное впечатление. Боюсь, вы введёте в смущение скромных жителей Коломны. А потому — пойдёмте вперёд. Вы ведь собирались покинуть Акрополь? Вот и пойдёмте. А дорогой поговорим.
     И мы пошли. Странным было это краткое шествие. Я шёл справа от него и чуть впереди, так было легче не смотреть в его сторону. Мы перешли через вал Димитрия Донского и я, было, направился на Владимирку, но Голос меня остановил.
     — Нет, нам налево.
     — В Погорелую башню? Да ведь она закрыта…
     — Кто вам сказал?
    
     Башня была открыта.
    
     Полусумрак её распахнулся над нами.
     — Сейчас пойдёт дождь, — заметил ОН. — Нам самое время укрыться в этом уютном месте.
     И дождь действительно пошёл, не ливень, но достаточно сильный.
     — Закройте дверь, Август. Да, закройте и заложите её на внутренний засов. Посидим в уюте, пока дождь не кончится, и побеседуем.
     — Силы небесные, откуда всё это?!
     Удивляться было чему… Невесть куда исчезли сырость и запустение. В углу стояла какая-то медная жаровня с пылающими углями, рядом находилась пара плах, покрытых войлочными подушками, на одну из них сверх того был ещё наброшен пурпурный плащ со скупым золотым шитьём по кайме. На эту самую тёмно-кровавую плаху он и уселся, а я сел напротив.
     Он перемешал угли странной бронзовой штуковиной, похожей на дротик.
     — Меня удивляет, Август, что вы поражены этим огнём. Ведь он в этой башне — логичен. Вообще огонь в жизни древнего коломенца — велик и значителен. Он воплощает жизнь и смерть в одном логосе. В огне ковали подковы и мечи, в огне горел деревянный город, и храмы города озарялись тревожным огнём свечей. Разве не так?
     — При чём здесь древняя Коломна? — раздался мой хриплый ответ. — Я-то не древний коломенец.
     — А кто же вы? Если вы — не древний коломенец, почему вам слышится бормотание несчастной царицы? И почему вы всё время видите её руки, в которых она подаёт вам кусочки битой посуды и щепки? Значит, вас мучает совесть, и стыдно, что напрасно царица дала вам двойной дукат. Вы не способны простить себе, что имели возможность помочь ей — и не помогли.
     — Помочь ей?! После того, что она сделала с Коломной?!
     — Ах, милый мой! Своим наивным возмущением вы лишь доказываете свою инаковость. Если бы вы были из этого времени — разве бы это вас так глубоко трогало? Да к тому же примитивное колдовство полностью изобличает вас. И не только примитивное, но и безвкусное. Ибо вы сваливаете в кучу божественные орфические гимны, нелепые заговоры, гадания по варварским книгам, которые написали немытые восточные дикари лет пятьсот назад. Какая мешанина! Выберите же что-нибудь одно, и уж во всяком случае, не смешивайте молитвы к Нам с жалким бредом финикийцев и их дураков-соседей.
     — Ну, положим… Но тогда я не могу понять — как вы оказались в христианской Коломне?
     — А вы полагаете, что между нами такая уж глубокая разница?
     Он взял кирпичного цвета поседелый кувшин, налил из него в чашу и протянул –
     — Пейте.
     Я вздрогнул. Это была микенская чаша. Литое серебро оплетали позолоченные львы.
     — Пейте, пейте. Это ахейское вино. Итак, юноша, вы находитесь в величайшем заблуждении. Христианство — наука, взлелеянная в тени греческих портиков. Они предают Нас проклятию, меж тем как сами вскормлены молоком Кибелы. Нас невозможно убить! Мы там, где верят в Нас, где остаются незримые островки Нашего культа. И жертвенная кровь ваших мистерий — это бессмертный ручеёк Моего Брата Диониса. И поэтому Мы так же свободно чувствуем себя под сводами варварского храма, как и в эллинских периптерах, пусть и переделанных в христианские. Они думали, что разбив Наши идолы, они изгнали Нас. Это большая ошибка. Невозможно остановить реку жизни; вы никогда не сумеете порвать цепи этого мира, и любой алтарь, возведённый под этим небом, будет Нашим алтарём, чьё бы изображение вы на нём ни ставили. Пейте же. Это ахейское вино.
     — Зачем вы пришли?
     — Август! Разумнее Мне задать вам этот вопрос. Разве нет? Ведь это вы сами вызывали Меня и даже умоляли Эйрену, чтобы она помогла вам. И вот Я — здесь. И вы же спрашиваете Меня, почему Я здесь оказался.
     — Простите. Я как-то растерялся.
     — Признаться, даже чересчур растерялись. Но, так и быть, Я помогу вам и Сам скажу, чего вы хотите. А хотите вы, друг мой, бессмертия. Да, да, не спорьте. Это и есть ваше сокровенное желание. И это очень грустно. Ибо бессмертие — очень грустная вещь. Но бедные люди стремятся к этой ненужной химере, не знаю уж почему. Вероятно из зависти. Но такой предмет для зависти не подходит. Это прекрасно понимал один индийский басилевс, умнейший из людей, кажется, даже умнее этого вашего помазанного маслом Человеко-Бога. Ведь царь правильно говорил, что истинная цель — прервать цепь бессмысленных превращений. А вы всё цепляетесь за призрачный морок и жалко вам оставить его обманы. Но, впрочем, Мой бедный друг, все эти речи лишены смысла. Ведь вы уже выбрали путь бессмертия и обратной дороги не будет. И вы сами виноваты в этом; да, сами виноваты. Все эти опыты с вызыванием химер — не могли довести до добра. И вас ведь предупреждали. Ваш пожилой друг, хотя и не врач, но в психиатрии разбирается — у него есть хорошие знакомые в этой области. А теперь вы окончательно впали в Параллельное Существование и отныне до завершения жизни будете одновременно присутствовать в двух мирах.
     — Вы сказали — до завершения жизни?
     Тут я не выдержал и хлебнул. Бархатная горечь морского побережья, багряная и пьянящая, ударила в голову.
     — Да. А после смерти ваша параллельная часть останется. Но для этого необходимо совершить ряд простых действий.
     Оторопь начала меня разбирать.
     — Что вы называете простыми действиями?
     — О, Зевс! Ну, конечно же, не письменный договор, начертанный кровью.
     Он расхохотался, сделал просторный глоток, отломил кусок лепёшки и сказал, дожёвывая:
     — Вам нужно будет совершить предварительное духовное самоубийство. Для этого вам придётся уничтожить почти всё написанное до сих пор. Это совсем несложно. Ведь, согласитесь, всё вами написанное — беспомощно.
     — Вы совершенно правы! Я не могу без приступов тошноты думать об этом.
     — Вот и расстаньтесь с худшей половиной. Швырните-ка её в костёр. Ближайшие несколько дней вы будете жить у вашего друга Басилеоса…
     — Бэзила?
     — Ну да. Так вот: перенесите туда рукописи, да и запалите. Май — очень удачное время для таких опытов. Сад ещё чист — полный простор для жертвоприношения. А потом вы используете эти недели для эпоса.
     — Какие недели? И с чего бы это я должен жить у Бэзила? Не настолько мы с ним близки. И откуда эпос?
     — Странно. Вы же сами кричите на всех углах, что пишете поэму о Трое.
     — На всех углах?
     — Не придирайтесь к словам. А лучше допейте вино и возьмите вот этот чудесный хлеб. Что же касается углов, то это, конечно же, метафора. Но согласитесь, что автор не имеет права рассказывать о ещё не завершённых своих работах никому, даже своим друзьям. Такая болтливость — настоящий грех, не то, что ваши призрачные грешки… Вы согласны, что до времени нельзя раскрывать рот?
     — Клянусь головой — вы правы! Сколько раз самые чудесные замыслы погибали от сглаза. Но что поделать — я болтлив, как обезьяна.
     — Не расстраивайтесь. Я вам помогу. Хоть это и грех непростительный — Мы его простим. Высокий предмет, который вы избрали, обязывает к снисхождению. И кому же, как не Мне, оказать вам помощь! Скоро, совсем скоро, вы станете писать очень легко. Знайте, что это Я диктую вам.
     Странная весёлость овладела мной, несмотря на всю чудовищность обстановки, в которой я находился.
     — Послушайте! Неужели во мне что-то есть, если выпал такой жребий?
     — Ах, ну что тут говорить! Если бы печать Бога не горела на вас — мы бы не встретились. Конечно, конечно… Вот если бы вы ещё бросили жалкую манеру рабского подражания этому, как его… Не могу Я запомнить эти ваши варварские имена! Спору нет, он — мастер. Но всякое истинное творчество несовместимо с подражанием. Оставьте вы хоть ради меня эту рабскую привычку!
     Кровь бросилась мне в лицо.
     — Я… Право слово… Клянусь! — забормотал я.
     — Ну, вот и хорошо. Надеюсь, вы не рассчитываете, что Мы будем трудиться за вас? Вам придётся пересоздать себя; готовьтесь к этому. Впрочем, — вдохновение вас выведет. К тому же необычная форма существования сама по себе заставит автора стать необычным. И Я, вообще говоря, немного побаиваюсь за вас.
     — Ох, я и сам за себя…
     — Не беспокойтесь. Всё будет хорошо. Однако дождь уже кончился. Вам пора.
    
     Как я пролез через арку и как прощался — не помню. Помню только, что мир очень своеобразно сдвинулся — наподобие тоннеля. Я видел почему-то лишь пространство прямо перед собой; остальное плыло. Прояснилось: стояли лужи. По кривой улице Ивана Калиты (одна из двух кривых кремлёвских улиц — остальные прямые), я поплелся, было на Дворянскую (то бишь Казакова) к Бэзилу. Было мне очень легко. Потом вдруг стало нехорошо; возникло ощущение, что я чего-то не договорил, о чём-то не спросил.
     Почему именно я, почему у Бэзила и главное — встретимся ли мы ещё раз, и если встретимся — то когда?
     Но, придя обратно кА двери Погорелой башни, я увидел, что она забита, и не открывалась уже давно, судя по ржавчине и пыли, осевшей на засове.
     Что это со мной? Что же происходит? Всё заплясало перед глазами — мелко и пьяно. Снова я пополз к Бэзилу, и древнеславянская моя голова трещала и разваливалась на кусочки. Куда улетучились все мои традиции, как я терпел все эти разглагольствования про молоко Кибелы и прочее? И невозможно определить, что я чувствовал: одновременно было весело, мерзко, страшно, было ощущение полёта и в то же время глаза не поднимались выше луж на асфальте, и ко всему этому ещё тошнило.
     Кажется, я был не в себе, когда давил на вишнёвую косточку звонка Бэзила. Что, однако, не помешало мне, когда он открыл, снова отметить сочетание в лице моего пожилого друга черт одновременно — римского гладиатора на пенсии и старого доброго французского кюре.
     — Что с вами, Август? Неужели вы до такой степени нарезались? Проходите скорей.
     — Я не нарезался, — простонал я, вваливаясь через тёмные сени в прихожую. — Я только что говорил с Гермесом.
     — Что-что? С кем, с кем?
     — С ним, с Эрмием!
    
     О Корикиец, пособник, пестры твои хитрыя речи,
     В деле помощник, о друг для людей в безвыходных бедах,
     Ты — языка величайшая сила, столь чтимая в людях…
    
     — Спятил, — коротко констатировала Виола, появляясь на пороге с другого конца анфилады. Тряхнув золотой чёлкой, она расположилась у стола, а меня посадила напротив, на диван. — Давай руку, давление измерю, — (и Бэзилу). — Вызывай Марию.
    
     Горько стеная, минут пять я тщетно пытался разъяснить моим друзьям, что алкоголь здесь совершенно ни при чём, что виной всему Маринкина Башня и моя встреча с богом.
     — На солнечный удар не похоже, — сказала Мария Ивановна после быстрого осмотра. — Ну-ка закатывай рукав.
     Что она говорила ещё — я слышал смутно. Уколы всегда погружают меня в отрешённое состояние. В голове закипела какая-то каша, и невозможно стало разобраться — что главное, а что нет; куда-то я плыл и сон уносил меня, словно плот.
    
     МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ
     После разрыва с Еленой Август совсем поплохел. И тут он сам виноват, потому что мы с Ирэной предупреждали его. Ничего хорошего из его романа с Ленкой не могло получиться. Они совершенно разные люди… Но Августа разве убедишь, если он упрётся? И вот результат: он притащился к Бэзилу в совершенно невменяемом состоянии и нёс какую-то кошмарную ахинею про Гермеса и античных богов. Не удивительно: он спятил на античности. Впрочем, воздержусь от комментариев. Тут надо ещё разобраться, что к чему.
     Август был настолько «хорош», что мы с Бэзилом оставили его у себя. Нельзя было отпускать его такого. Потом выяснилось, что мамаша Августа, купно с его папашей, неожиданно отправились в санаторий. Логично, что Бэзил пригласил Августа отдохнуть к себе. И тот, конечно же, согласился. Но буянить не перестал.
     Не далее как вчера утром он слез с мезонина с вытаращенными глазами и заявил, что у него было видение. Более того: он принёс рукопись, отпечатанную на старой машинке, что покоится на антресолях. В машинописи было изложено его видение.
     При этом Август был одет в чёрные брюки и в чёрную же рубашку — очевидный признак его нервозного состояния. Он утверждает, что чёрный цвет его успокаивает, и поэтому в трудную минуту облачается в траур. Но на сей раз даже тёмные покровы не успокоили нашего молодого человека.
     Август бегал по деревянному ампирному дому, натыкался на антикварную мебель, встряхивал длинными русыми кудрями и жидкой бородкой, размахивал своей рукописью и рассказывал про времена Павла Алеппского, как будто действительно только что вылетел из XVII века.
     — Послушайте-ка, «юноша бледный со взором горящим», — сказал ему Бэзил, — вы уверены, что ваши видения не вызваны чрезмерным употреблением сухого болгарского вина?
     — Какого вина?! — завопил Август. — Вы же мне не наливаете! Я уже два дня не пью никакого вина, тем более, болгарского!
     — Мда? — Бэзил почесал седовласый «ёжик».– Тогда, может быть, есть смысл освежиться?
     Он подошёл к южному концу анфилады, открыл форточку и крикнул в сторону «мавританского» краснокирпичного дома:
     — Фома! Явись!
     Форточка второго этажа растворилась, и оттуда донеслось:
     — Ага!
     Бэзил вернулся к нам и похлопал Августа по плечу.
     — Знаете, дружище, тут нужен рассудительный верующий человек. Такой как Фома. Мне кажется, он выслушает вас и поймёт лучше, чем такой старый скептик, как я или такая… ммм… категоричная девушка, как Виола.
     А тут как раз явился Фома, длинный, слегка сутулый, в чёрной водолазке, которая оттеняла его одухотворённое лицо.
     — В чём дело? — спросил одухотворённый Фома.
     — Вот вам, Фома, десятка. Возьмите этого юношу, напоите, накормите, расспросите обо всём самым подробным образом, а мне потом изложите всё — не торопясь и обстоятельно.
     — О чём расспросить-то?
     — О-о! Это он сам вам расскажет; не остановишь. Ступайте. Кстати, Август, оставьте свою машинопись.
     Август покорно отдал листки и пошёл в прихожую, где я решительно попросила его переобуться, а то бы он так и ушёл на улицу в чужих тапках.
     Когда я вернулась в гостиную, Бэзил уже сидел в ампирном кресле, в котором до него, согласно семейным преданиям, сиживали последовательно: Иванчин-Писарев, Гиляров-Платонов, Соколов-Микитов и Вогау-Пильняк (в этих двойных фамилиях что-то роковое).
     Итак, сидя в историческом кресле, Бэзил читал Августову писанину, держа её правой рукой, а левой постукивая по ломберному столику, что является верным признаком величайшего напряжения мысли.
     — Ну? — спросила я, когда он закончил чтение.
     Бэзил молча протянул мне страницы и внимательно смотрел, пока я читала, усевшись на подоконнике.
     — Ну? — спросил он в свою очередь.
     Я пожала плечами и положила помятые листы в Мемориал, (надеюсь, Августу они не понадобятся — это копия, второй экземпляр, который Август автоматически делает в любом случае).
     — Не знаю… Вроде бы талантливо написано… Но за этим текстом скрывается что-то тревожащее.
     — Клиника? — предположил Бэзил.
     — Да брось! Дураки так связно мысли не излагают.
     Тут пришла таинственная Ирэн.
     Мы всё ей рассказали.
     Она прочла уже знакомый нам текст и произнесла тихим, но уверенным голосом:
     — Я всегда говорила, что у Августа задатки медиума. По-моему, тут надо не психушку вызывать, а напротив, воспользоваться этим.
     — Я вам «воспользуюсь»! — зарычал Бэзил, багровея. — Не сметь проводить с ним никаких этих ваших «опытов»! Если вы, засранки, сведёте парня с ума, я не знаю, что я с вами сделаю!
     — Да не трогали мы его, и не будем трогать, — спокойно ответила Ирэн, расчёсывая свои роскошные пепельные волосы перед старинным зеркалом. — Мы здесь вообще ни при чём. В конце концов, это всё Август. Я самолично говорил ему, что этот его «орфизм» добром не кончится. Нет, старая добрая магия лучше. Колданёшь так, по-дедовски, оно и крепче выходит. А вся эта экзотика — ну её. А насчёт «воспользоваться» — это я имела ввиду чисто творческие проблемы. Ну, в смысле — когда представляешь себе топографию древнего города, видишь предметы, которые давно исчезли, но реально существовали — это же ведь способствует творчеству, разве не так?
     — Смотрите! Я вас предупредил! — погрозил нам Бэзил и добавил с подозрением:
     — «Топография»! Знаю я вас…
    
     ЗАПИСЬ ФОМЫ В МЕМОРИАЛЕ:
     «Булгаковщина! Вся современная литература отравлена Булгаковым. Я не упрекаю Михаила Афанасьевича в том, что «евангелие от сатаны» даёт искажённый образ Христа. Он и не мог дать истинный образ, достаточно вспомнить время, в которое жил автор. Естественно, что он был вынужден замаскировать Христа под убогого Иешуа га-Ноцри. Думаю, что подспудно автор надеялся на публикацию и засылал робкого Иешуа как троянского коня, внутри которого скрыта сила Спасителя. И те, кто полюбил Иешуа, подсознательно уже готовы принять истину Евангелия.
     Но разговор не об этом. Речь о том, что Булгаков — гений, и производит на читателя ошеломляющее впечатление. И от такого потрясения трудно избавиться. Как ни возьмешь, какого фантаста — обязательно так и норовит вести повествование в двух временных пластах.
     Булгаковщина! Родовая травма современной литературы.
     Вот пример того, как гениальность порождает армию эпигонов.
     Просто чума какая-то!»
    
    
    
    
    
    
     Книга вторая. ЧУМА. Коломна, 1654 год
    
     У него ещё оставалось время до вечерней; отошла ужасная исповедь, закончилась бесконечная панихида. Но перед глазами стояли ещё ряды телег, на них лежали чумные — и когда батюшка подходил с епитрахилью и крестом, — полумёртвые хрипло, в предсмертном бреду, извергали свои грехи. Последняя исповедь. А некоторые уже ничего не говорили. И почти нельзя было отличить их от мертвецов. Страшные, чёрные, раздутые, трупы лежали тут же.
     Отец Сергий даже не поверил, что требы закончились. Он-то думал, что придётся пробыть в Соборе целый день, и сказал Елене, чтобы не ждала.
     А теперь у него оставалось время до вечерни. Но домой батюшка не пошёл. Забежал в поварню, перекусил наскоро и отправился на улицы. Кремль стоял пустой и чистый. Свежий снег прикрыл чёрную грязь.
     «Как саван», — подумал про себя отец Сергий, проходя через безмолвие улиц. Тянулись бесконечные заборы; калитки закрыты, следов около них не было, и тропинки не вели к ним.
     Снег похрустывал под сапогами. Отец Сергий не стал заходить в мёртвый Успенский монастырь, обошёл его бревенчатую ограду и оказался у Наугольной Башни.
     Вход в неё был открыт, зиял чернотой. И следов около входа не было.
     И удивительное дело!– одновременно почувствовал молодой священник — и непреодолимое желание войти в чёрную арку, и — невидимую непонятную призрачную преграду, закрывающую вход, отталкивающую прочь.
     — Что за нечисть! — пробормотал батюшка, перекрестился и вошёл в черноту, как сквозь туман, как через водяное зеркало.
     И что-то изменилось. Он пока не понимал — что, но чувство внезапной перемены было разительным. Как будто чёрное безмолвие брело душу и, живое, рассматривало пришельца.
     — Кто здесь? — не своим голосом спросил иерей.
     Тишина.
     Внизу находилась темница и казна, но отец Сергий не пошёл вниз. Там никогда не было пленников, (по крайней мере — на его памяти), и давно уже не держали никаких ценностей.
     Священник пошёл вверх — по закрученной справа налево лестнице, его влекла жажда высоты, необъяснимое желание глянуть на Город сверху. И чем выше он поднимался, тем сильнее кружилась голова, и опьянял воздух.
     Каменная лестница кончилась, распахнулись внутренние деревянные настилы — они шли один над другим, а посередине каждого были прорублены лазы, соединённые деревянными лестницами.
     Тень глубокого запустения лежала на всём… Дощатые мосты кое-где погнили, перила лестничные стали шаткими, и ступеней иногда не хватало: сломались.
     Из бойниц намело снега, он лежал тонкими полотнами, стены заиндевели; словно седина покрывала красные кирпичи Башни изнутри.
     В середине Башни, на одном из перекрытий, закреплённая вдоль деревянной колоды, лежала длинная, покрытая инеем, пищаль. Немое жерло глядело на Астраханскую дорогу, на переправу через Коломну.
     Но никто не шёл по мосту, и дорога была пуста. Молчала окрестность, молчала Башня, некому было осаждать крепость, и некому было её защищать. Безмолвие. Белый снег. И горизонт: ровная линия, нарушаемая только главами молчащих церквей.
     А изнутри Кремля — видно было сквозь бойницы — сгрудились дома и храмы, и монастырь Брусенский топорщился крышами келлий. Но всё это было — мёртвое, молчащее, покрытое белым саваном.
     Что-то шерохнуло, отец Сергий отвернулся от бойницы. На пищали перед ним сидела большая серая ворона и глядела на него человеческим взглядом.
     — Да воскреснет Бог… — прошептал священник, осеняя птицу крестным знамением. Ворона испуганно шарахнулась в окно, встрепетала крылами и пропала, точно видение.
     Батюшка поколебался на мгновение, а потом снова стал подниматься в высоту, сквозь вязкое время.
     Он взобрался на самый верх, в каменную корону Башни, на верхнюю галерею, украшенную зубцами.
     Пустынна и тиха была Коломна. Лишь кое-где поднимались над домами редкие столбы дыма из печей. Вечер надвигался, понемногу стало темнеть серое небо. Скоро должна была начаться служба, но отец Сергий не торопился уходить.
     Новое, неведомое чувство вдруг охватило его и переполнило. Башня была живая! Вернее — воздух внутри неё — был живой, в нём что-то двигалось, дышало: невидимое, пристальное, спокойное. И некий неслышимый гул зазвучал вокруг, полутьма Башни сжалась, и одновременно перехватило дыхание у отца Сергия. И душа его как бы выступила из тела, и он увидел…
    
     …перед ним, за тяжким каменным парапетом, открывалась, точно обрыв, — огромная долина: выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня; и она гудела от грохота дружин, топота коней, медного звона доспехов. Два войска должны уже были сойтись, но что-то произошло…
    
     А за слюдяным оконцем в Архиерейском доме горел свет, в келейке сидел отец архидиакон (смуглый сириец), перед ним разложена была поместительная бумажная тетрадь, стояла двойная чернильница. И при ярком светильнике, поблёскивая чёрными быстрыми глазами, он макал чёрную заточенную тростинку в чернильницу и бегло писал в тетрадь справа налево извилистыми линиями и точками по-арабски:
    
     «…страшный мор, перейдя из города Москвы, распространился вокруг неё на дальнее расстояние; многие места обезлюдели. Язва появилась в здешнем городе и окрестных деревнях. То было нечто ужасающее! Не болезнь — а внезапная смерть. Стоит, бывало, человек и вдруг мгновенно падает мёртвым; или едет верхом или в повозке — и валится навзничь бездыханным, тотчас вздувается, как пузырь, чернеет и принимает отвратительный вид. Лошади бродят по полям без хозяев, а люди мёртвыми лежат в повозках и некому похоронить их. Воевода перед этим послал, было загородить дороги, дабы воспрепятствовать людям входить в город, чтобы не занесли заразы. Но тщетно…»
    
     — Подожди меня на паперти.
     Отец Сергий обернулся на знакомый голос. Иеромонах Петр спокойно разоблачался, как будто и не он сейчас шепнул эти слова.
     Утро. В алтаре стояла морозная тишина, вся пропитанная благоуханным ладаном; косые столбы солнечного света пронизывали воздух.
     Литургия закончилась. Закрыты были царские врата и завеса задёрнута. Престол и жертвенник сверкали золотом. И хотя самые драгоценные вещи: сердоликовый Потир в золоте с каменьями и золотой дискос, были убраны на полку, всё сверкало роскошью. Свет лучился на престоле, окладах Евангелий, пламенным кустом зажигая соборный Седмисвечник, что осенял престол, словно Неопалимая Купина.
     Свет переливался волнами, играл, отражался в зеркале на стене; отец Петр стоял пред ним, разглядывая своё смуглое, в тонких морщинах, лицо, поправляя волосы, разглаживая осанистую чёрную вьющуюся, с сильной проседью, бороду.
     Глухо мерцали древние росписи стен. Собор был страшно стар и отемнён вековым дымом курений и свечей. Жертва всесожжения… Да, стар был Собор и переполнен временем и памятью. В его уголках и закоулках таились боковые приделы, ризница, соборная казна, драгоценная библиотека в сотню томов; под главным куполом высился тёмный иконостас священного греческого письма, сияли узорные сребровызолоченные оклады, и по всему Собору висели образа в несколько рядов. Дары великих князей и бояр, дары владык — архиереев Коломенских, чей прах почивал тут же, в подклете, в каменных гробах-лодьях. Они уплыли в своих гробницах в путь всея земли, но их вещи остались в храме и соборные летописи хранили память о них за плотными дощатыми переплётами.
     Поэтому шёпот иеромонаха поразил его — как будто сам Собор вздохнул, и книги его подали о себе весть.
     Сергий ждал на паперти. Ещё недавно здесь толпились десятка два нищих. Сейчас не было никого, все вымерли. Молодой батюшка постукивал от морозца ногой об ногу, так что казалось, будто он приплясывает в своей рясе.
     Петр Гречин вышел, безмолвно глянул на него большими чёрными очами, как призывая: «Пошли».
     И они пошли, спустились по белокаменным ступеням.
     — Можно к тебе домой? — спросил отец Петр, не оборачиваясь.
     — Можно, — отвечал Сергий.
     — Ступай вперёд. Я за тобой.
     Отец Сергий уже привык к постоянной опаске. Вместе с чёрным монахом в его жизнь вошла тайна, постоянный пригляд: не следят ли за тобой. И Сергий уже обучился незаметно оглядываться, смотреть по сторонам, сдерживаться в разговорах. До сих пор его не принимали в тайное общение; проверяли. Но сегодня батюшка почувствовал: близко разрешение сладостной, томящей душу загадки!
     Вышли за Пятницкие ворота, поворотили налево. Улицы были пустынны. У закрытых лавок не толпился народ, молчали дома за длинными заборами. Хозяева давно умерли, а входы были по приказу воеводы замкнуты красными печатями, чтобы не разворовали имущество. Хотя кому воровать?
     Отец Сергий отомкнул дверь. Из крытого двора потянуло теплом, навозцем; телёнок сунул свою ласковую морду, пёс бросился лизаться. Псину Сергий оттащил в дальний закут и там закрыл, чтобы не кинулся на гостя.
     И вовремя, потому что монах уже входил во двор. Вошёл, огляделся и запер дверь на засов.
     — Проходи, отче.
     Вошли в избу, крестясь.
     — Матушка, трапезовать! — сказал Сергий. — У нас гость.
     Алёна подошла под благословение.
     — Квасу ковшик найдётся? — спросил у неё иеромонах.
     — Сейчас, батюшка!
     Сели под образами.
     — Умаялся я, — вздохнул гость. — Хоть бы прибрал Господь; надоело покойниками возиться — в пору самому помирать.
     Принял деревянный ковшец: «Спаси Христос!», отпил, и, когда Алёна вышла, тихо сказал отцу Сергию:
     — Мы о тебе имели беседу.
     Сергий затаил дыхание и через полминуты спросил:
     — И что порешили?
     Монах ещё раз отпил, огладил бороду, глянул искоса: быстро и пронзительно, но тут же опустил взор и произнёс негромко:
     — Правильный ты человек. И не болтливый. А в нашем деле болтливость — первый грех. Жене не проговорился?
     — Святой истинный Крест… — залопотал Сергий.
     — Вот-вот, и дальше молчи. Готовься, будут ещё искушения, — заранее предупреждаю. И жена будет попрекать: что, мол, всё над книжками сидишь. Отговаривайся, как знаешь, но тайны не выдавай. Слишком велика тайна. Не для того веками собиралась книжная сокровищница, чтобы тебе по глупости разорить её. Мы за тобой не один месяц присматриваем. И ты не попрекай нас, сынок.
     — Да я и не попрекаю.
     — И не надо, не надо. Это не шутка — тайное Книгохранилище! надо было проверить — не донесёшь ли, не проболтаешься ли. Ну, слава Богу, не донёс. Грамматику еллинскую и латынскую, что я тебе дал, учишь ли?
     — Учу, батюшка.
     — Да полно, хорошо ли учишь?
     — Стараюсь, отче. Каждый вечер сижу.
     — А ну реки — как по-латынски будет: Искусства нравы смягчают?
     — Арс… артес…– забормотал Сергий, напрягая мозги. — Артес морес молиунт.
     — Артэс моллиунт морэс, — поправил монах.– Ну не дубина ли ты? — и пребольно стукнул по лбу костяшками пальцев.
     — Так ведь, отче, другие и того не знают.
     — А ты не гордись перед другими. Ты за собой лучше смотри. Ежели ты не узнаешь еллинского языка или латыни — как Либерею разберёшь?
     — Так, я чай, там не всё на иных языках?
     — Не всё, но многое. Учись! И откроется кладезь мудрости.
     — Скоро ли, отец Петр?
     Иеромонах потеребил чётки на руке.
     — Мы уже хотели один из тайников показать. Но решили отложить ненадолго.
     У молодого попа даже слёзы подступили.
     — Как же так? Почему?
     — Есть причина… Не обижайся. Я должен ещё переговорить с отцом Павлом.
     — Это с которым?
     — С сирийцем. Из посольства Патриарха Антиохийского.
     Сергий глянул в ужасе:
     — Да ведь, батюшка, нельзя с ним говорить! Мы же присягу давали!
     — Вот и я о том же. Если кто заметит, что я с ним глаголю — тут же донесут. Я же гречин. Наверняка сочтут за соглядатая. А дальше — пытка,– (он повёл главою в сторону Застеночной башни)– и, если повезёт, ссылка. А может и плаха.
     — Но ради чего такой страх?
     — Я должен поговорить с ним о Греческой школе.
     — О чём?
     — О Греческой школе, повторяю тебе.
     — Что сие?
     — Великое тайное дело… Когда турки взяли Константинополь и начали гонение на веру христианскую, то еллины принялись учиться тайно, в таких же сокрытых книгохранилищах, как наша Либерея.
     — А при чём здесь антиохийцы?
     — Так ведь они тоже под турками, дурень. И к тому же нам известно, (а это достоверные сведения!), что восточные Патриархи (и Антиохийский тоже), не раз просили Царя Московского основать на Руси школу для священников. А ну как Патриарх Макарий или кто из его свиты имеет выход на Греческую школу?
     Если так — они могут везти с собой книги в Москву.
     — А нам что с того?
     — Ты, правда, безумный, или притворяешься? Как это: «нам что с того?» А если у них найдётся хороший список Аристотеля? Или — толкование на Илиаду? Или, дай Бог, — сама Илиада?
     — Это сказание, как еллины разорили Трою-град?
     — Да. И сердце во мне сжимается, едва помыслю об этом! О Троя, Троя! Коломна — Илион! Её основал римлянин, а Рим основали троянцы. И ключ власти: священный золотой пояс — из Илиона пришёл к нам!
     — Какой ключ власти, какой пояс?
     — Молчи. Потом скажу.
     Сергий хотел было спросить, но вошла матушка Елена и стала накрывать на стол. Раньше Сергий звал её Аленой, но отец Петр, однажды услышав, сурово отчитал его: негоже перетолковывать богоданное имя. И рассказал о царице Елене, а потом — о Елене Троянской.
     С тех пор Сергий, когда глядел на жену, всегда вспоминал Елену Троянскую. И сегодня вспомнил, когда луч света упал из окна на лицо ей — и сверкнула золотом прядка из-под белого платка.
    
     …Минуло два дня. Отошла вечерняя, пономари гасили лампады и свечи, снаружи было темно, частые звёзды высыпали на небо. И отец Петр дал ему тайный знак следовать за собой. В темноте никто не видел, как они проскользнули в калитку Архиерейского дворца, а потом дальше, в тёмный подклет, в поварню.
     — Мы тут посидим, Васятка?
     Васятка, огромный рыжий мужик, безмолвно кивнул.
     Иеромонах затащил Сергия в потайной угол, за печь. Там они сидели и шептались под перестук посуды и потрескивание угольев из печи:
     — Ты говорил с ним?
     — С отцом Павлом? Говорил.
     — И что же?
     — Ничего. У них нет связи с греческой школой и книг нет, по крайней — мере, ничего из того, что мы хотели…
     — Выходит — всё было напрасно?
     — Пожалуй…
     — А он не выдаст?
     — Отец архидиакон? Нет. Я предупредил его. И он был очень удручён, да, очень.
     — Чем удручён?
     — Всем здешним духом. Этими московитскими тайнами. Особенно его поразил рассказ о присяге, которую мы даём — не якшаться с иностранцами и ничего не сообщать им. «Вот уж который месяц мы словно укутаны в шерсть и войлок; ни шевельнуться нельзя, ни дозваться кого». Так говорил мне отец Павел.
     — И что ты ему ответил?
     — А что я мог ответить?
    
     Прошла минута, другая; угли в печи уже прогорели, в отдалении лампада ещё коптила; Васятка храпел на лавке, огромный, как медведь.
    
     — Горе стране, где за книгу карают смертью. Сердце у меня разрывается от церковной смуты. Сторонники Патриарха гонят тех, кто держится за старый устав, а попади власть в руки несчастным гонимым — и они всю страну залили бы кровью… Подумай, Сергий, какой крест берёшь на себя… Книги, много десятков книг!.. Давно уже умерли и сопричастны праху те люди, что собирали их, — от простого монаха до Царя.
     — Царя?!
     — Ну конечно. Ведь основа Либереи — драгоценное книжное собрание Ивана Великого. Сколько народу он переселил в Коломну, как пленников! Малоумные простецы называли их колдунами. А у них были тайные знания. И знаменитые фряжские мастера оставили здесь труды свои.
     — Это Аристотель Фрязин?
     — И он тоже. От него осталась книга « О градостроении». А уж наших монахов и мирян, что над Либереей трудились — и не счесть. Даже само устройство её есть мудрость. На семь частей делится она; семь Хранителей смотрят за нею.
     — Так вы хотели мне только часть показать?
     — Может быть, часть, а может и всё. Сейчас чума косит народ, не разбирая глупцов и мудрых. Если бы не она, ты бы вообще не узнал о Книгохранилище. Но Бог судил так. Скоро тебе откроют книжную казну. Возможно, это буду я, а может — кто-то иной. Человек, который подойдёт к тебе и скажет: «Гермес» — будет Хранителем. Он всё объяснит. Иди.
    
     Прошло три дня. Утром отец Сергий шёл в Собор, почти равнодушно глядя на тела умерших. Безобразно раздутые, страшные, они появлялись тут каждый день. «Сегодня меньше, чем вчера, — подумал священник. — Может мор идёт на убыль, или просто уж умирать некому? Странно, что я-то ещё жив».
     Вдруг отдельно стоящие носилки задержали его взгляд. Там лежало тело, накрытое холстом, а из-под холста видна была ряса и ноги в старых башмаках.
     — Кто сей? — спросил батюшка у стоящих рядом мужиков.
     — Да это ж отец иеромонах, Пётра, что намедни помер. Али ты не знал?
     Сергий стоял, словно обухом оглушённый. Всё рушилось. Умер Старец, и вместе с ним обрывалась тонкая нить тайны, умирала надежда увидеть Книгохранилище.
     С трудом Сергий почувствовал, что его кто-то дёргает за рукав.
     — Отче, мне сказать что-то нужно тебе.
     — Что? — Сергий обернулся. Перед ним, будто в тумане, стоял неброско, но чисто одетый человек, по виду — подьячий.
     — Что? — снова спросил поп.
     Тот незаметно усмехнулся.
     — Гермес, — тихо сказал он и поднёс перст к устам.
    
     Долго стучали в ворота. Княжий двор стоял посреди окраинной слободы, словно крепость, ограждённый высоким частоколом. Наконец распахнулась окованная железом калитка.
     — Уснул что ли? — сурово сказал провожатый привратнику. — Я уж думал, что ты помер.
     — Дык …– ответил тот, разводя руками, ероша невероятно спутанные лохмы и хлопая глазами. И пока он силился что-то пробормотать, гости уже прошли мимо него в хоромы.
     — Я уже десять лет служу у бояр Больских приказчиком. Они здесь бывают нечасто, а пригляд хозяйский нужен. Двор большой, а работнички — сам видел какие. Садись.
     Отец Сергий уселся на боковую лавку. Княжий покой казался огромным, будто не жилой дом, а церковь. По стенам шли слюдяные окна, большие, как в доме архиерейском. Вдоль стен стояли лавки, покрытые коврами; посреди залы большой стол окружали диковинные резные стулья со спинками. В углу высилась печь, сверкающая муравлёными изразцами: всякие дивные травы и звери играли на них изумрудными отблесками. А в углу висел громадный Нерукотворенный Образ Спасителев в золочёном окладе; от лампады шло яркое алое сияние.
     — Нравится? — усмехнулся приказчик. — Это, батюшка, ветхое всё. Ветхое, менять надо. — Он уселся рядом, оправил красивый коричневый польский кафтан, вытянул ноги в чёрных с прозеленью сапожках.
     — А менять не приходится. Да и зачем, коли хозяева только изредка заезжают? Но для нас это к лучшему. Дм старый, комнат множество, закоулков ещё больше. Сейчас, погоди-ка.
     Вышел из комнаты, крикнул кому-то в переходе, чтобы не беспокоили, вернулся. Кивнул Сергию: «Пошли», а сам взял с подоконника светильник масляный и затеплил его пред образом.
     — Помолимся, батюшка.
     Отец Сергий прочитал «Царю Небесный» и они углубились в переходы. Дом стоял безмолвный и тёмный, но живой: в нём слышалось какое-то дыхание, потрескивание, шорохи. Зашли под лестницу, приказчик отворил дверь, и они по каменным ступеням спустились в подклет. В комнате на полках стояла медная посуда, горшки.
     Вожатый закрыл на засов входную дверь, потом вытащил у одной из полок какие-то два клина слева, потянул и…
     Ряд полок отошёл целиком, легко, точно деревянная дверь. А за этой дверью поп в изумлении увидел белокаменную стенку. Посреди неё чернела железная дверь: из толстых перекрещенных полос и листов.
     — Здесь не замок. Засов выворачивается целиком из стены. Открыть невозможно, если секрета не знать. Смотри.
     Он вынул засов и положил его рядом. Дверь открылась бесшумно, стоило лишь слегка потянуть за кольцо.
     — Если помру, не забывай смазывать засовы и петли; делай это не реже раза в месяц, а то потом не войдёшь.
     Неверным дрожащим пламенем светильника озарилась маленькая потайная камора. Она была сплошь каменная, с полукруглым сводом. Места в ней хватало лишь для огромного сундука и двух сидений, каждое о четырёх ножках.
     Приказчик вытащил из-под сундука ключ и отомкнул замок.
     — Сундук не железный. Стальной. Ключ всегда клади на то же место, под торец.
     — А почему здесь не холодно? Ведь мы в земле; сырость должна быть.
     — Зв стеною, где сундук, большая печь кухни. А вверху под сводом вытяжка. Смотри — видишь, на ней частая решётка? Приглядывай, чтоб не портилась. Это от мышей. Хотя сундук надёжный, но незачем хвостатую пакость разводить. Как знать, может сюда ещё книги попадут; немного места ещё есть. А для книг мыши — второй враг.
     — А первый кто?
     — Человек. Ну ладно, теперь гляди.
     Тяжкая крышка отвалилась, провожатый закрепил её сбоку особым крючком за скобу в стене. Крышка стала как влитая. Изнутри крепилась откидная доска. Одно движение — и получился маленький стол.
     Приказчик в особое углубление на нём поставил светильник, скобою закрепил, чтобы не свалить на книги. А книг внизу было множество. Большие стояли прямо, те, что поменьше, лежали ровными стопами.
     — Сам ковчег кипарисный. Доска-стол — тоже. Перед тобою — одна из семи частей Либереи. Её имя — «Илион». Тут собрана еллинская премудрость, а также труды, о Елладе повествующие. Всего книг сорок семь, да тетрадей девятнадцать. Перечень слева, в этой вот маленькой книжице.
     Он достал из левого угла книжку в переплёте.
     — Тут есть ещё страницы. Попадутся новые книги — будешь записывать сюда.
     Сергий почувствовал в руках тяжесть пергамена и металлических креплений, твёрдость досок и гладкость кожи. Раскрыл книгу. Названия шли под цифирью, одно под другим. Записи были большей частью по-гречески да по-латыни. Но попадались и русские заголовки: «Троянское сказание»… «Гермес»… «О злате»… «Цветник»…
     — Книг отсюда не выносить, читай здесь. Как соберёшься читать — одевайся теплее. Это лишь по первости кажется, что тут не холодно, а час просидишь — окоченеешь. Читай не больше двух часов, а то ослепнешь. Лампу заправляй вот до этого деления. На случай моей смерти я тебя в распорядители записал. Познакомься со стражей. Ходить будешь через калику, ключ дам. Во дворе пара псов, сейчас пойдём — ты их прикормишь, чтобы знали тебя и не разорвали.
     Если, ней Бог, начнут дом переделывать, будешь книги выносить по ночам. Покажу тебе чёрный ход и ключ к нему. Ну, хватит. Давай сюда книжку. Пошли знакомиться с собаками и с людьми. О других частях Либереи тебе другие расскажут. Слово то же: «Гермес».
    
     А в архиерейском доме сидел, склоняясь над тетрадью, сирийский диакон, и всё чертил, чертил по-арабски: «Мы отчаялись за себя, ибо, живя посреди города, видели всё своими глазами. Но особенно наши товарищи, с нами бывшие — настоятели монастырей из греков, которые и без этого мора всегда трепетали за себя, теперь постоянно рыдали перед нами, надрывая нам сердца и говоря: «Возьмите нас, и бежим в поля отсюда!» Мы отвечали им: «Куда бежать нам, бедным чужестранцам, среди этого народа, языка которого мы не знаем? Горе вам за эти мысли! Куда нам бежать от лица Того, в руке Которого души всех людей? Разве в полях Он не пребывает, и нет Его там? Разве Он не видит беглецов? Без сомнения, мало у вас ума, невежды»… Мало того, что мы уже два года удалены от родины и находимся в отлучке из своих домов, от семейных и друзей, — в довершение мы ещё испытали все эти ужасные горести и бедствия. О Боже! Наши души растерзаны, наше удаление от родины затянулось надолго, доколе мы будем на чужбине? Не дай кому-либо из нас умереть прежде уплаты долгов, о Источник щедрот и благ! Помилуй нас бедных!»
    
    
    
    
    
    
    
     Книга третья. НА БЕРЕГУ
    
    
     Не сон ли это?
     Море. Лунный вечер, искры сторожевого костра, марево звёзд и гулкий, бездонный, горько-солёный простор. Дыхание Посейдона. И с каждым вздохом — просторная волна шумно окатывает песчаный берег.
     — Смотрите! Вот нереида! — вскрикнул молодой Эвриал, указывая на прибой. И трое его товарищей подняли дремотные головы.
     — Тебе надо не воевать, юноша, а сочинять песни, — зевнул Рыжий. — вечно тебе мерещится всякое.
     — Отстань! — отмахнулся Эвриал. — Тебе даже если сам Арес по лбу треснет, ты и то не поверишь. Смотрите, вот, снова плеснула!
     — И то верно, — сказал Никифор. — Лик мелькнул, и грудь показалась.
     — Эх, старина! — вздохнул Рыжий, почёсывая голову. — Вишь ты — борода седая, а всё груди высматриваешь.
     — Балабон, — ответил старик.
     — Ничего не балабон! — оживился Рыжий. — Это волны плещутся, а вы и рады сказки рассказывать! Покажите мне ваших Богов! Кто хоть раз видел Бога?
     — Ну я видел, — спокойно сказал Орхомен, убирая тряпицу, которой только что натирал до блеска свой щит. — И не далее как вчера. Поехали мы, значит, за водою на Скамандр, стали это пифос черпаками наполнять, а тут он явился.
     — Кто?
     — Да сам Скамандр и явился. Сложился из волн старец и сурово так посмотрел на меня.
     — К чему бы это? — прошептал Эвриал.
     — Ясно к чему! — буркнул старик Никифор. — Гневается. Пришли, понимаешь, чужаки и хозяйничают.
     — Рассказывайте, рассказывайте… — Протянул Рыжий поскучневшим голосом.
     — А тебе, Рыжий, надо бы язык придержать, — рыкнул на него Орхомен. — Из-за таких как ты, неверов, и губит язва наше войско.
     — Нет, — грустно покачал головою старший. — Много чести из-за таких чуму насылать. Тут другие люди виноваты.
     — Намекаешь на Агамемнона? — Орхомен полюбовался на отражение луны в своём щите, дохнул на него и протёр полой плаща.
     — Проклятый богохульник! — понизил голос Никифор. — Зачем Хрису дочь не отдал? И ведь старик же не с пустыми руками явился — он выкуп предлагал, драгоценный выкуп! Но разве этому красноглазому хряку что-то докажешь? Похотливая скотина!
     — Ну, положим, Агамемнон всё-таки имел право на Хрисеиду, — не согласился Орхомен. — Это его законная часть общей добычи.
     — Да. Но Хрис — жрец Аполлона. И если эту часть требует Бог, можно было смириться. Ради Феба пожертвовать, ради войска, наконец. Так нет, он унизил жреца, выгнал его, не стал даже слушать. А когда разгневанный Бог начал метать свои чёрные стрелы, поражая войско чумой, когда погребальные костры запылали по всему стану, тогда он спохватился!
     — Да если бы сам спохватился! — Эвриал повертел щепку в руках и с ожесточением бросил её в костер, так что искры взвились. — Пока наш гадатель Калхас не сказал в чём дело, ему и невдомёк. Мне верный человек рассказывал, он как раз стоял стражем у входа в палатку, где шёл совет. Ох, и крику было!
     — Это когда Ахилл с Агамемноном схватились? — Спросил Рыжий.
     — Ну да! Калхас ведь сначала побоялся говорить, защиты потребовал. Так Ахилл обещал его защитить. Ну тут слепец всё и выложил начистоту. То есть, что это Феб мстит за своего жреца.
     — Понятно, почему этот волосатый пёс взбесился! — проворчал Никифор. — Ему же смерть что-то своё отдавать.
     — Ну да! — продолжал Эвриал. — И потом уж больно он запал на Хрисову дочь. Я, говорит, Клитемнестру так не любил. Но ради войска верну её. А только хотите или не хотите, взамен у вас наложницу отберу. И тут Ахилл спорить стал: погоди, мол, вот возьмём Илион и тогда втрое тебе отдадим.
     — Нашёл с кем препираться! — хмыкнул Орхомен. — Уж этот своего не упустит…
     — Ну да, так и вышло. Слово за слово, Агамемнон расходился и говорит Ахиллу: «Вот у тебя-то я и отниму девицу!» Что тут началось! Таких чёрных слов наговорили! Нестор пытался было их мирить, да куда там! Уж очень Агамемнона задело за живое. Накажу, говорит, Пелидову дерзость.
     — Ну что ж тому дерзости не занимать, — рассудительно произнёс Орхомен. — А в войске один начальник должен быть.
     — Заслуженный ты воин, а говоришь, порой, как мальчишка, — поглядел на него старик. — Кто же спорит, что Агамемнон — вождь? Но если ты военачальник, так надо действовать с рассуждением. Ахилл — сильнейший воин войска. Кто-нибудь будет с этим спорить?
     Все промолчали.
     — То-то и оно. К тому же басилевс, за ним дружина, и не худшая дружина среди остальных. Так вместо того, чтобы оценить его силу, Агамемнон умудрился с ним поссориться. Согласится ли Ахилл отдать свою женщину? Не хватало ещё, чтобы кровь в самом нашем лагере пролилась.
     — Уже согласился, — мрачно добавил Рыжий. — Я сам видел, как войсковые вестники к нему шли: Талфибий с Эврибатом. А сам Ахилл около шатра сидел — туча тучей, аж смотреть страшно. Ну, велел он вывести девку свою из шатра, и те увели её — к Агамемнону.
     — Не видать нам Трои… — глухо сказал Никифор. — Если с Ахиллом мы столько лет ничего не добились, то без него не стоит даже пытаться.
    
     — Что-то я от всех этих печальных разговоров есть захотел, — сказал Орхомен. — Давайте перекусим что ли?
     Зашевелились; Эвриал вытащил из котомки хлеб и разломил его на четыре части, а Орхомен взял гидрию и добавил в неё немного вина.
     — Это вожди на совете вино пьют сколько душе угодно, а мы народ попроще, — приговаривал он.
     Разлили по чашам. Некоторое время молчали, жуя, прихлёбывая кисловатую от вина воду, и смотрели в огонь.
     — А может быть всё не так плохо? — сказал Рыжий между глотками. — Если раздоры начались в стане, то, может, скоро войне конец?
     — Хотелось бы, — вздохнул Никифор, глядя в сторону Трои, туда, где среди звёздной пыли высился её страшный акрополь. — Её ведь невозможно взять, это всё равно, что лезть на небо. Стены такой высоты, что дух захватывает и сложены из таких глыб, какие человекам не поднять. Можно ли взять крепость, которую строили Боги? Нет, если дадут знак отчаливать, я первым на корабль поднимусь.
     — А как же слава? — спросил Эвриал.
     — Слава, сынок, в любом случае вождям достанется. Ты думаешь, кого-то из нас вспомнят лет через сорок? Участь простого дружинника — невесела. Нет, домой, домой…
     — Не будет этого, — уверенно сказал Орхомен. — Менелай никогда на это не согласится. Пока он царицу свою из Трои не вытащит — мы отсюда не уйдём.
     — Неужели тысячи жизней стоят одной куриной души? — спросил Эвриал. — Вот чего я толк взять не могу!
     — Это ты потому так говоришь, что не видел её — ответил Орхомен. — А видел бы — тогда не стал бы ерунду спрашивать.
     — Да… — сказал старик. — А ведь я помню их свадьбу. Такая красавица — даже страшно.
     — Если красавица — чего страшиться- то? — ухмыльнулся Рыжий.
     — Тебе не понять… — покачал головою Никифор. — Ты же её не видел. Говорят, сами Боги пришли к ним на свадьбу и пировали с ними.
     — Как это может быть? — удивился молодой воин.
     — Она же не человек… — сказал Орхомен, бросая крошки в костёр — духам огня.
     — Знаем мы, каким ветром её матери подол надуло… — продолжил старик — Кронион (вот ужас- то!) явился к ней в образе Лебедя. Говорят, что Елена и родилась-то по- звериному: из яйца, а не из лона.
     — Ну ты, друг, заболтался! — съязвил Рыжий.
     — Это ты заболтался, балабон! А мне — царёвы повитухи рассказывали, и я уж скорее им поверю, чем тебе, балабону!
     — Да не слушай ты его! — разозлился Эвриал. — Рассказывай дальше!
     — Так я уже всё рассказал,– развёл руками Никифор. — Это я к тому, что Орхомен прав, и я, конечно, размечтался насчёт бегства домой. Нет, никогда Менелай не согласится на это… Безумец был бы, поступи он так. Нет, нет, за неё жизнь отдать не жалко.
     — Вот гляжу я на вас троих, — неожиданно серьёзно сказал Рыжий. — И удивительно мне. Не вчера ведь родились, а речи — совершенно детские. Ну ладно, положим, Елена — красавица, и в ней — божественная кровь и всё такое; не будем об этом спорить. Но ведь это касается только Менелая. Ну, пожалуй, ещё и Агамемнона, ведь тот ему брат. Понятно, почему здесь Агамемнон. Но почему здесь оказались Беотия, Аспледон, Фокея, Локры, Эвбея, Афины, Аргос, да что там! — почему на этом берегу — вся Греция, хотел бы я знать? Неужели из-за одной менелаевой жены?
     — А слава? — воскликнул Эвриал.
     Рыжий лишь хмыкнул на это.
     — А добыча? — спросил Орхомен.
     — Вот это верно! — крикнул Рыжий. — Наконец-то вы сказали мудрое слово! Поймите вы: Елена — только предлог, а всё дело в самом Илионе. И вот что я вам ещё скажу, братья. Зависть — великая сила! Троянцы и греки — два зверя, которым тесно в одной берлоге. Наши вожди позавидовали Трое. А знаете, чему позавидовали? Богатству и власти. Вся эта часть моря была под рукой троянцев. Все корабли, которые шли к Проливу — неизбежно останавливались здесь; не могли они миновать Илионского побережья.
     — Почему это? — удивился Орхомен. — Корабль — вольная птица.
     — Вольная птица, говоришь? А если подует встречный ветер, такой, что никаким гребцам не совладать, где будет твоя «птица»? да всё здешнее море похоже на кипящий котёл. Пять великих рек впадают в него, всё бурлит и зыбится.
     — Погоди, к чему это ты клонишь?
     — А к тому, что мы здесь из-за богатства Трои. Золото — вот наша цель, а вовсе не Елена, пусть даже в ней течёт нечеловеческая кровь. Золото, власть! А золото Илиона возросло на торговле, на том, что проходящие суда платили пошлины на берегу; и не один месяц. И знаете, на что я наткнулся недавно?
    
     Эвриал оглянулся. Он почувствовал: Ночь слушает их. И это гулкое звёздное пространство, и воздух, наполненный морскою солью, запахом водорослей и дымом сторожевых костров — всё это слушало их. Казалось, даже море притихло, и Посейдон, отпустив своих морских зеленогривых коней пастись по зыбкой волнистой долине, остановился и вслушивается, прищурив зоркие тёмно-синие глаза, и ветер в тишине колеблет его волосы и бороду, косматые, словно водоросли. И шаловливые нереиды притихли, уже не плескались изумрудными брызгами, и с любопытством всматривались в стражников, сидящих у костра и следили за искрами, улетающими в тёмное небо. Ночь слушала, склонив голову, поблёскивающую звёздной сединой.
    
     — Так что же ты нашёл? — спросил Никифор.
     — Моряцкое кладбище, вот что! — Рыжий осклабился, и пламя костра сверкнуло на его зубах алым светом. — На днях пришлось мне побывать на побережье в северной части. Там море немного подмыло берег, и получилась осыпь. И что же я там увидел? Кости, братья мои, могилы! Причём, что самое интересное — погребения все разные: есть и такие, как у нас, когда тело очищается огнём, а остатки костей собирают в урну и засыпают курганом; иные лежали лицом к морю, а другие — вдоль берега. Я даже заметил невдалеке остатки каких-то строений, очертания хижин, стёртых временем. Значит, здесь жили, други вы мои, и жили подолгу, раз целое кладбище образовалось. И люди здесь были очень разные, из непохожих народов. Но как-то они умудрялись найти общий язык. И всё это продолжалось не один год, а много поколений подряд… Помните, когда мы начинали осаду, торговые корабли изредка ещё останавливались тут? Будь наши вожди порасчётливей, мы могли бы взять Илионские пути под себя и собирать дань вместо троянцев. Но наших басилевсов интересует только война. А занятно бывало здесь в своё время… Я немало собрал вещиц на том кладбище.
     Он порылся у себя в мешке и вытащил, и поднёс на затвердевшей ладони ближе к свету удивительные резные камни: странную цилиндрическую печать из горного хрусталя с какими-то непонятными узорами; скарабея, выточенного из молочно-лилового стекла, самоцветные полированные бусины…
    
     — Проклятый глупец! — прогремел над их головами властный голос. Будто тьма сомкнулась, и соткался из неё грозный старец, укутанный в тёмный плащ. Прорицатель Калхас высился над ними, уставив вперёд невидящий взгляд слепых глаз, и свет костра выхватывал из лунной ночи его облик — белую бороду, струящуюся длинными прядями, старческие морщины, и очи, страшные, словно у безглазой статуи. За ним стоял безмолвный сумрачный провожатый.
     — Безумный глупец!– повторил прорицатель, делая шаг вперёд. — Да разве можно брать что-то из могилы? Даже дети малые знают это, а ты, воин, облечённый в бронзу, того не ведаешь? Ну не дурак ли ты?
    
     — Так ведь это же не ахейские, а варварские могилы, — оправдывался Рыжий. — И потом, я же не копал ничего, просто подобрал то, что было вымыто морем…
     — Так пусть море и поглотило бы эти вещи! — зарычал старец. — И какая разница, чьё захоронение ты оскверняешь? Воруя вещи, не тобой положенные, ты берёшь тень того человека, которому они принадлежали. И кто знает, что с собой несёт эта тень? Кто знает, отчего умер тот человек, какие грехи совершил? Ты берёшь их на себя, эти грехи, и мало того, что налагаешь тьму на себя! Из-за тебя в опасности все, кто с тобой поблизости, а может быть и всё войско. Дай сюда награбленное!
     Зачарованно глядя на Калхаса, Рыжий положил в его мертвенно- белую ладонь поблёскивающие камни.
     — Это всё? Посмотри в своей котомке, хорошенько посмотри!
     Рыжий тщательно обыскал мешок.
     — Вот, ещё одна завалилась…
     — Давай сюда.
     Воин отдал блестящую яшмовую бусину.
     Калхас повернулся и уверенно пошёл к морю. Спутник следовал за ним, но не решался поддерживать старика, тот двигался твёрдо, опираясь на гладкий, тёмный от времени посох. Прорицатель шёл, пока море не коснулось его ног.
     — Посейдон! — разнёсся над берегом его сильный голос. — Великий владыка тёмной пучины! Прими от нас то, что мы взяли случайно, только за тем, чтобы вернуть Тебе твоё.
     Размахнулся и метнул во тьму разноцветные камни — точно пули из пращи. Плеснули волны — и разгладились морщины на челе грозного владыки, погас гневный взгляд, в глубину погрузилась колесница его, и нереиды исчезли, и тишина настала, только широкая волна разбилась о берег.
     — Принял жертву… — прошептал Никифор. — Не будет мстить.
    
     А Калхас вернулся и стал среди притихших воинов.
     — Не искушайте Богов бесплодными речами, дети мои, — тихо сказал он. — Не ищите причин этой войны. Она приключилась не по замыслу человеков, а по воле Судьбы, той владычицы, которой подчиняются сами Боги. Есть Тайна Трои. И золото Илиона, о котором вы говорили — не простое сокровище. В этом золоте сосредоточена благодать Богов, их сила и власть. Сегодня сошлись времена, решаются судьбы народов. И самое страшное в золоте Илиона, что оно означает не только власть, но и возмездие. Оно может карать нечестивцев! Троя утратила право на свою власть. Но сможем ли мы принять её сокровище? Не раздавит ли нас это золото? Вожди думают, что, взяв древний акрополь, они закончат дело. Но, если Троя падёт, всё только начнётся, да, всё только начнётся…
     Он протянул руку, опёрся на своего провожатого, и они пошли, и скоро растворились во тьме, затерялись в путанице палаток, исчезли, как будто и не приходили.
    
     Был ли это Калхас? — шепнул Эвриал. — Может, это являлся Бог, только принявший облик гадателя? Или это сон, и мы просто снимся друг другу?
     Море дышало. Лагерь спал, залитый холодным светом, и лишь по границам его кое-где горели сторожевые костры…
    
     Не сном ли всё это было?
     Пышный дворец Менелая, дом, принятый им от родителей, сложенный из тяжёлых камней и снаружи похожий на каменный кремль, а изнутри — нарядный, выбеленный, со многими цветными росписями по стенам. В его углах лежали вековые богатства, драгоценная посуда и оружие, кладовые ломились от бронзы, серебра, янтаря, слоновой кости и редкостного железа…
     А в середине дома — открытый двор, крыша поддерживается колоннами, а в широкий квадратный проём вверху вьётся дым от никогда не гаснущего костра.
     Среди этой роскоши, среди сверкающих бронзой щитов, чеканных треножников, росписей — прошло его детство, здесь с ним возилась его старая нянька, которую он и не называл иначе как Матушка. Она всю жизнь сопровождала его, ухаживала за ним. Незадолго перед свадьбой она омывала его ноги тёплой водой. Пар поднимался из яркой горящей меди. Ещё отцу Менелая принадлежала эта треногая чаша: пришлось отдать за неё нескольких лучших быков.
     И Матушка сетовала, что теперь он её забудет ради молодой жены, что Елена слишком красива, и что Менелай может вызвать зависть Богов. А Менелай посмеивался и говорил, что никогда не забудет свою Матушку, а что до Елены… Никакой мужчина не сможет от неё отказаться, если разум его светел.
     Елена! Сияющая как янтарь, как золото, её кожа — точно в огненной оболочке. Когда увидел её, это больше всего поразило: ослепительный кокон света, плещущий вокруг хитон огня. И чем больше смотришь на неё, тем больше жажда видеть. Как шерстяные нити притягивает к янтарю, так всех тянет к ней.
     — Нет, — говорила Матушка. — Её судьба слишком велика для этого дома. Если мех вина вылить в маленькую чашу — вино разольётся. Если она войдёт в этот дом, то будет литься не вино, а кровь.
     Но не мог он отказаться от Елены. Она — это счастье, и будь что будет…
     Пелопоннес!
     Высокий каменный город, и сияющий отцовский дом, пышный свадебный пир! Глаза ломило от серебряной и золотой посуды, она горела огнями ярких светильников. И тысячами цветов переливались богатства, разложенные на блюдах: поджаренная говядина, пряная свинина, отдающее хвойной горчинкой мясо оленей, дичь, диковинные рыбины… И пряная зелень, и дразнящий жажду сыр, белый, как горный снег; и тёплый, вкусно пахнущий хлеб лежал здесь, на гладких столах: пшеничные, овсяные, ячменные лепёшки, медовые, посыпанные тмином, с травами. И виноград утешал взор — уложенный пышными гроздьями, то пурпурно-лиловыми, то нежно-зелёными. В чашах благоухали фрукты, драгоценными камнями играла ягода лесная, чуть горчили орехи в меду.
     И вино — старое, или с таинственными приправами, от которых душа уходит в неземные странствия. А вот чистое, светлое, словно огонь, и алое, как кровь, молодое багряное вино. Его можно пить огромными чашами, не пьянея.
     Но Менелай пил только воду, слегка подкрашенную вином. Руку приятно тяжелил кубок и питьё было нежно-кислым на вкус. По светлому серебру бежали золотые львы…
     Они были похожи на бессмертных богов: гривастый спартанский лев — Агамемнон и его жена Клитемнестра — красавица с непонятной горечью в глазах и с оттенком жестокости в уголках рта.
     И Елена! Светлое, высокое чело, увенчанное золотом! И невозможно понять: где золотая диадема, а где — заплетённые косы. Она улыбнулась ему и светло-сапфировые глаза её, более тёмные в огне вечерних светильников, обратились к Менелаю. Она жестом показала, что голодна, и Менелай отрезал тонкий кусок жаркого, покрытый солёной корочкой, текущий прозрачным соком и подал жене на ароматной лепёшке.
     И, когда резал, засмотрелся на Елену, и даже не заметил, как порезал ладонь бронзовым ножом с отделкой из слоновой кости и длинным, бритвенно-жгучим лезвием. И лишь потом опомнился, когда увидел тонкую линию крови.
     Порыв ветра прошёлся по зале: все окна и двери были открыты, нерезкий сквозняк принёс могучее дыхание моря.
     И бессмертные боги невидимо вошли в их круг, и возлегли вместе со всеми.
     Веселье охватило Менелая, закружило ему голову. Слышались радостные мелодии арфистов, веял горьковатый отзвук прибоя, капала кровь, Елена откусывала брашно мраморными зубами и глядела на него радостными очами и Олимпийцы незримо присутствовали рядом. Менелай пролил вино на камень пола в жертву богине.
     — Не оставь меня, Паллада!– прошептал он.
     И Афина царственно кивнула ему.
     Радостно горел огонь в очаге, дыхание угольев и светильников, запахи мяса, хлеба, зелени и вина смешивались с морским ветром. Пелопоннес!
    
     …близость людей, их единство, их бесконечная страсть — что всё это значит пред волей богов? Ах человек, человек!... Печальны дни твои, и счастье твоё — полынь…
    
     Пелопоннес! На призрачных волнах ветра вспыхнули крылья парусов — это появились у берега корабли троянцев. Когда Менелай увидел Александра, их доброго гостеприимца, то поразился — как выправился и расцвёл он мощною мужскою красотой. Это был уже не юноша, не подросток.
     — Ах, как же ты возмужал, каким красавцем стал! — воскликнул Менелай, обнимая его.
     — Ты мне льстишь, — отвечал тот с певучим азиатским акцентом. — Это просто обычная любезность дорогому гостю. Разве не так?
     — Ты хитрец! — хлопнул его по плечу Менелай. — Всё ты прекрасно понимаешь, и знаешь себе цену. Ладно, пошли к дому.
     С берега они поднимались в гору по каменным ступеням. Страшный, построенный из огромных глыб, акрополь раскрывался перед ними, и свежий ветер взбивал их боевые плащи.
    
     Да, он был очень красив, и Менелай даже почувствовал лёгкую зависть, когда увидел его на пиру. Уж очень удачливо ловил он милости богов. Чистое, слегка смуглое лицо, волосы, крутящиеся широкими вольными завитками, прекрасное лицо, круглые мускулы; даже складки алого плаща сами укладывались в изящный узор. Невольно позавидуешь.
     Когда Парис увидел Елену, то потерял дар речи и побледнел, кровь отхлынула к сердцу. Менелай подумал с хищной радостью: «Ага! Прохватило!» Если бы он понимал, безумный, что происходит! Но боги лишили его разума.
     Он сам отпустил Елену на корабль — посмотреть сокровища Александра.
     …где главный кормчий и охрана царицы плавали в крови, с перерезанными глотками, переколотые копьями…
     Корабли Париса выходили в море — мерные, ровные удары вёсел уносили их в открытое волновое море.
     Никто не был готов к такому неслыханному предательству.
     Пока Менелай дозвался кормчих, пока те собрали гребцов, прошло полдня.
     Но царь всё же решился преследовать врага — на трёх судах с неполной командой.
     Тщетно!
     Без пользы носился Менелай, напрасно через сутки раскинул свои сети флот. Азиатские кормчие направили суда не вдоль берега, а в середину моря. Здесь их не мог поймать никто.
     Словно небо обрушилось на него.
     Когда Менелай вернулся, никто не осмеливался даже смотреть в его сторону.
     Страшный, чёрный от горя, он заперся в своих покоях и ни с кем не виделся.
     Только Матушка входила к нему.
     А потом… Потом заскрипела, загрохотала тяжкая бронзовая телега войны. Пусть Илион падёт! Даже если погибнет Пелопоннес, даже если погибнет Ахайя, даже если весь мир рухнет — всё равно — пусть Илион падёт!
    
     Менелай любил во сне протянуть руку и погладить ладонью старую деревянную обшивку стены. Благородное дерево потемнело от времени, лоснилось и блестело как полированное; приятно было ощутить гладкую, чуть прохладную поверхность. Вот и сейчас Менелай потянулся, чтобы провести рукой по древнему кедру. Но рука его повисла в воздухе.
     — Матушка… — удивлённо пробормотал он, пробуждаясь.
     И когда пробудился, то понял, что никакой стены здесь не было и быть не могло, ибо лежит он не дома, а в походном шатре, на чужой земле в военном стане.
     Да и Матушка ответить не могла. Она умерла три года назад, в Элладе, не дождавшись его возвращения.
    
     Менелай застонал, скрипнул зубами и сел на постели.
     Полог приоткрылся.
     — Ты звал меня, басилевс?
     — Нет, Асфалион. Погоди. Дай мне воды.
     — Жаркая нынче ночь.
     — Да… Откуда воду брали?
     — Родниковая.
     — Хорошая вода.
     Вернул ковш, тяжёлый серебряный, золотой по краям.
     — Как дела в лагере?
     — Двое умерли. Но дело пошло на лад.
     — Есть ещё больные?
     — Нет.
     — О Боги! Поверить боишься… Что Ахилл?
     — Молчит.
     Менелай в ярости ударил себя по колену.
     — Будь он проклят, язва Эллады! Клянусь Мойрами, Боги отомстят ему за всё! Что косишься? Думаешь, я неправ? Ладно, не отвечай. Думай себе, что хочешь.
     Помолчали. Потом басилевс бросил:
     — Помоги мне одеться.
     Накинул лёгкий холщовый панцирь, короткий боевой плащ и вышел из шатра.
     Тьма стояла вокруг, а небо было белёсым от звёзд.
    
    
    
    
    
     Книга четвёртая.
     СОЖЖЕНИЕ. ОРДЕН КИРИЛЛА ИЕРУСАЛИМСКОГО
    
     В этот славный весенний день я поднялся пораньше. Бэзил кликнул Фому. И вот мы с Фомою смотались ко мне домой, на улицу Лысого. Родители уехали на юга, оставив меня на попечение Бэзила, решив, что недели две дачного отдыха не помешают их отпрыску. Я положил в авоську кое-какие вещи, но не это было главным, ибо пришли мы, в сущности, совсем за другим.
     Я запаковал свои рукописи в чемодан, и мы оттащили его на Дворянскую. Тащил- то, собственно говоря, Фома, а я плёлся рядом и причитал:
     — Не тяжело ли тебе, о Фома?
     — Твоя ноша не тянет, — отвечал мой долговязый аскетический друг, обращая обрамлённый бородкой лик в мою сторону. — Да и куда тебе чемодан переть? Вон ты какой бледный.
     Воротясь к Бэзилу, мы попили чайку, и потом я не спеша приступил к своей работе.
     Во-первых, пересмотрел я все рукописи: не осталось ли чего ценного, заслуживающего внимания (тщетно — сделал только пару выписок).
     Во-вторых, собрал всё, да и пошёл в сад. У Бэзила предполагался большой сбор вечером: какое-то важное секретное собрание. Поэтому мне нужно было успеть закончить все дела.
     Я заранее выкопал могилу и сел на скамейку перед кострищем. У Бэзила была отличная решётка для сжигания садового мусора — вроде той, на которой изжарили святого Лаврентия, только поменьше и поухватистей. Разжёг я огонь на вырезанных ветвях и прошлогодней листве, поставил поверх решётку, а на ней стал жечь манускрипты.
     Плотные тетради горели туго, поверхность быстро обугливалась, и чтобы пламя добралось до внутренних листов, приходилось то и дело ворошить рукописи кочергой.
    
     Уже наступали лёгкие сумерки, когда я пошевеливал кочергою остатки последней тетради. И тут — то ли усталость сказалась, то ли от дыма в голове помутилось, но только померещилось мне…
     Да, почудилось мне, что это не груда бумаг, а полусожжённый обугленный труп лежит на кострище. И труп этот — мой.
    
     …жаркая, пронизанная солнцем, пустыня вокруг, на выжженной земле поблёскивают кусочки кремня, песок, и шевелятся остатки пожухлой травы и веет горячий ветер…
    
     — Ты что это здесь — спросила Виола, и я удивился, откуда она в этой пустыне, но тут видение пропало; я вышел из оцепенения (не без облегчения вышел, сразу скажу).
     Я ответил ей в том смысле, что блочные дома, кроме своего дегуманизма обладают ещё одним отрицательным свойством: в них ничего нельзя сжечь. Поэтому настоящая удача — иметь пожилого друга в Старом Городе, который всегда предоставит угол своего прелестного сада, где бы ты спокойно и без лишних свидетелей мог разделаться со своим прошлым.
     — Как это понимать: «разделаться с прошлым»?
     Я растолковал.
     — Кошмар какой-то! — зашипела она. — Ты что, совсем спятил что ли?!
     — Ничего я не спятил! — разобиделся я. — Это нормальное творческое развитие.
     — Ничего себе нормальное — рукописи в огонь! — завопила Виола, хватаясь за голову. — Что ты натворил?! Тоже мне Гоголь нашёлся!
     Тут я сделал мудрое лицо.
     — Неужели ты полагаешь, что я повалил бы книги в костёр, предварительно не вычистив оттуда всё самое ценное? Это же черновики — прах, бренный прах мёртвой души. Пускай же она отправляется в жертву подземным богам — и чем скорей, тем лучше. Мы же не первый год знакомы — и ты до сих пор не поняла, что я расту самоуничижением? Каждый год моя душа удваивается в объёме, а кокон рукописей стягивает её. Значит, его необходимо время от времени уничтожать. Не скрою — процесс болезненный. Но необходимый. Я вылезаю из старой шкуры. Всё это очень остроумно и просто. Ты ведь сама знаешь, что у меня чертовски плохая память. Стоит уничтожить вехи — и всё забывается. Я снова чист и готов к развитию, а со мной остаются золотые крупинки Логоса.
    
     Про Гермеса я предусмотрительно ничего говорить не стал.
     — Славно ты это придумал, — пробурчала Виола, глядя на меня с подозрением.
     — Да, — гордо ответил я. — Кстати, ты вовремя пришла. Берись-ка вон той тряпкой за этот конец железного листа. Только осторожней, не обожгись. А я возьмусь за другой.
     Мы бережно подняли железо, с которого я уже снял решётку, поднесли к яме и аккуратно ссыпали пепел в могилу.
     Я отвинтил крышку у плоской бутылки, куда я заранее перелил красное вино, две трети выплеснул в яму, в жертву подземным богам, остальное допили мы с Виолой. Потом я пробормотал: Покойся с миром!», могилу закопал, и мы пошли по вечереющему саду, и стволы вишен отбрасывали резкие тени на дорожки.
     — Из-за чего собрание? — спросил я, волоча за собой лопату и решётку св. Лаврентия.
     — Марк будет рассказывать об ордене Кирилла Иерусалимского.
     — Погоди.
     Я оттащил орудия к сараю и спросил, возвращаясь:
     — Не понял: о каком ордене?
     — О тайной коломенской организации — братстве или ордене святого Кирилла.
     Я остановился. Словно какая-то холодная тень повеяла чёрным пифийским плащом. Видимо, лицо моё здорово изменилось, потому что Виола сочла нужным добавить:
     — Ну ты чего? Разве ты забыл, что он занимается всякими тайными обществами? Это его давнее увлечение…
     Она пихнула меня в плечо. Я очнулся.
     — Чушь какая-то. Откуда в Коломне тайный орден? Отдельные масоны были, старый Лажечников, например. Но целое братство…
     — Ну так послушаем. Или ты не хочешь?
     — Отчего же? Пошли руки мыть.
    
     Когда мы вступили в зал, Виола воскликнула:
     — Смотри, они камин разожгли, злодеи!
     Колдунья-Ирэна, как всегда, устроилась в тёмном углу и глядела оттуда рысьими египетскими глазами. Аскетический Фома в своей чёрной водолазке и чёрных джинсах смиренно хлопотал около самовара, а Бэзил доставал хрусталь из готического буфета.
     — Сегодня особенный, таинственный день, — произнёс наш старый добрый кюре-гладиатор. — День трагических загадок и грустных воспоминаний. Так пусть же у нас будет уютно в этот день.
    
     И тут, взглянув в его стальные глаза, я как-то мгновенно вспомнил утро нашего знакомства. Да, да. Ах, Мнемосина, за что ты меня так? Ведь и в самом деле забыл. Но сейчас, слава богам, вспомнил. Тогда ещё чудовищно рано выпал огромный заряд снега, ужасный холод был. Зловещий день…
     Мы возвращались из Егорьевска в дребезжащем и вонючем рейсовом автобусе. Как раз мост развели и все стояли на ледяном ветру, в лёгких одежонках. Зелёные — да, зелёные! — ветви ив шелестели под снегом. Кремль поднимался за рекой, словно вырезанный алмазным резцом. И текла Москварека (именно так, по-коломенски — в одно слово — Москварека!) стальная, как стальные глаза моего соседа. Мы взглянули друг на друга — и разговорились. Бывают такие случаи неожиданного психологического магнетизма. Слово за слово — и через час я уже согревался у него на Дворянской, попивая рыцарский мускат и глядя на оранжево-красную ограду Архиерейского подворья. Говорят, когда-то она была белёной, но штукатурка давно уже истлела и лишь кирпичная кольчуга, ветхая, изъеденная временем, осыпающаяся кирпичным прахом — алела в окне.
     Тогда он был для меня Василием Ивановичем. А потом я познакомился с его племянницей Виолой и её друзьями. Марк появился позднее.
     Так же как и сейчас.
     Виола пошла ему открывать, а Бэзил спросил меня:
     — Что погрустнели?
     — Не погрустнел. Я задумался. Вспомнил, как мы с вами впервые встретились.
     — А! тогда ещё холод был чудовищный, и мост никак не сводили. Помните, когда мы пришли, Виола драила паркет под Вивальди?
     — А под что же ещё прикажете, под Баха что ли? — сказала Виола возвращаясь. — Нет, Вивальди веселей.
    
     Заскрипел паркет и в сопровождении нашей подружки, точно сошедшей с возрожденческой картины, золотистой, скуластой, узкоглазой Виолы, явился грузный Марк. И вместе с ним вошла тьма — проклятая Коломенская тайна. В руках у него был кожаный талмуд; только пейсов и кипы не хватало. Он кивнул нам своим семитским носом и уселся в почётное кожаное кресло.
    
     Когда я вспоминаю эту сцену: Марк у лампы, у накрытого стола, его выпуклые глаза, библейский лоб, рассеченный морщинами, словно древнееврейской скорописью, мешковатое лицо, тёмный костюм — не верится, что он уже мёртв.
     Ах, Марк! Не в доброе время мы встретились с ним.
    
     — Короче говоря, — закартавил Марк,– вот рукопись. Здесь уникальный материал по истории Коломны. Или нет, не точно. Сказать «уникальный материал» — значит, ничего не сказать. Это воплощённая Коломенская Тайна, будь она проклята! Эта книга из самой сердцевины Ордена Кирилла Иерусалимского. Но она требует длинных вступительных речей. Готовы ли вы слушать их?
     — Ну и дураки были бы мы, если б отказались, — вылез я. — Впервые в жизни слышу об Ордене. А ведь считаю себя коломенцем.
     — Я не скажу, что совсем ничего не слышал, — заметил Фома. — Не скажу. Но от дополнительных сведений отказываться не стану.
     — Да уж, — добавила Ирэна.
     Марк поглядел на нас с грустью и опасением.
     — В таком случае скажем несколько слов о происхождении рукописи. Но стоит ли это делать всухую?
     — Действительно, — согласился Бэзил. — Ну-ка, Фома, давай.
     Шампанское бухнуло из ледяного ведёрка.
     Хлебнули замороженного вина, и Фома произнёс, глядя на манускрипт:
     — А книга-то старая… Если не секрет — как вам вообще пришла в голову мысль заняться таким, несоветским, я бы сказал, делом, как древности Коломны?
     — Стародавняя история… Всё началось с хироманта. Помнишь, Бэзил?
     — Ещё бы! Митяй нас туда затащил.
    
     Словно повеяло загробным холодом.
     Слева от кафельного камина среди прочих фотографий и картин висела небольшая коричневая круглая рамка и в ней — фото улыбающегося молодого человека, прекрасного, как юный бог. Я знал, что это Митяй — друг семьи; но о нём никогда не говорили. Какая-то тягостная тайна, какая-то трагедия была связана с ним… И вдруг…
     — О-о, Митяй был большой специалист на такие штуки, он умел находить чудесное.
     — А я ему верил, Марк.
     — А я и до сих пор верю. Во всём, что связано с Митяем, много интересного. Нет, не то слово. Много страшного, вот как я сказал бы.
     — Этот хиромант — жутковатый был человек…
     — Товарищ Холопьин? — сказал Марк.
     — Да, Станислав Холопьин… Всё у него сбывалось! Одного только не могу понять…
     — Чего, Бэзил?
     — Да вот почему он велел Митяю нас обоих опасаться? Митяй нам о своём разговоре рассказал; я-то о своём промолчал. Да и ты тоже.
     — Почему? — Марк пожал плечами. — Значит, от нас действительно исходила угроза. Впрочем — от кого она тогда не исходила?
     — Брось! — возразил Бэзил. — Конец сороковых — это же вегетарианские времена.
     — Да? А как же тогда Митяй? Опасность была, и почти во всех. Взять хотя бы этого хироманта. Ведь, в сущности, он и погубил Митяя.
     — А ведь верно.
    
     Тут Ирэна не выдержала и вмешалась в их разговор — со странной усмешкой, от которой по спине мурашки бежали.
     — Мне кажется, вы немного увлеклись. И забыли про всех остальных. Во-первых — объяснитесь, что это за хиромант и, во-вторых — как это он погубил Митяя.
     — Хиромант самый обыкновенный. По руке гадает… — начал Бэзил.
     — А я-то думала — по ноге! — глаза Ирэны сузились от мгновенного бешенства. — Ты за кого меня принимаешь? За говорящую женщину Альберта Больштедтского?
     — Ну-ну, не злись. Прости меня, старика. Я забыл, что ты у нас — доктор магии. Но дело действительно обстоит так. Жил в наше время в Коломне хиромант…
     — У кремлёвской стены… — как-то нездешнее сказал Марк (и видно было, что дух его блуждает в туманах прошлого). — У городской стены. И красно-оранжевые кирпичи цвета эллинского муската нависали над его маленьким садиком; иногда казалось — громада, подгрызенная временем внизу, вот-вот рухнет. А в тёмной комнатке лежали повсюду старинные магические книги и таблицы.
     — Он-то и рассказал впервые о старике Целере… — подхватил Бэзил.
     — Да, Ирэна… Именно это имелось в виду. Когда он вывел нас на старика Целера, он погубил Митяя.
     — Что это значит?
     — Митяй был увлекающийся человек,– сказал Бэзил. — Он был гений, Ирэна. А Целер показал ему чудесную страну. Он отравил его коломенской тайной, коломенской стариной. Он всех нас отравил. Не прямо, опосредованно. Через Митяя.
     — Я не понимаю, — Ирэна схватилась за виски. — Не понимаю! Сначала хиромант. Потом какой-то Целер выплывает. И выходит, что он — косвенная причина гибели Митяя. Причём до сих пор все вы говорили нам, что он — обычная жертва репрессий, отделывались недомолвками. А на самом деле причина заключения — в некой тайне, которую вы по неведомым идиотским причинам (неужели — из педагогических соображений?) скрывали от меня и от Виолы. Хранили нашу девственность.
     Она посмотрела на старших спокойным взглядом, от которого у меня опять холод по спине прошёлся, и спросила:
     — Кто такой Целер? И какого дьявола вы до сих пор молчали?
     — Боялись. Неужели не понятно? — Бэзил даже плечами пожал.
     — Так почему же вас нынче прорвало?
     — Помирать скоро… — вздохнул Бэзил.
     — А помирать с чёрной совестью нелегко, — согласился Марк и опять кивнул носом.
     — Что же произошло?
     — Ах, Ирэна, Ирэна… Нас — меня и Марка, связывала очень тёплая дружба, ну, как это бывает в юности… Может быть, потому, что были одноклассниками. А Митяй учился в параллельном.
     (При этом слове Бэзила я внутренне содрогнулся: Параллельное Существование вспомнил) —
     Ах, как он любил Город! Ведь он, Митяй, впервые показал нам руины Крепости, и мы там облазили всё. Сначала даже было страшно. Представьте: высота стены пять — десять метров, а верхушка у неё узенькая — тропинка шириной в кирпич. Ходишь, как по лезвию… Но ведь привыкли, — недели не проходило без наших путешествий. Мы видели Коломну и днём, в хитоне солнца, и ночью. И мы видели её не снизу, как все, а сверху — со стен. Тогда мы поняли, наконец, сущность Города. Это страшный, влекущий и таинственный, дремлющий дракон.
     — Заколдованный дракон… — добавил Марк.
     — Да! — стукнул Бэзил по столу. — Заколдованный, прикрытый личиной провинциального городишки, и от этого, может быть, ещё более жуткий. Митяй рассказывал нам удивительные истории о каждом храме, каждой башне, он удивительно много помнил, а чего не помнил — придумывал. Так он открывал нам Город.
     — И людей, — добавил Марк.
     — Да-да, и людей. Однажды, уже в институтскую пору, он затащил нас к этому самому хироманту. Приветливый такой старичок. С каждым из нас пошептался…
     — Я до сих пор про этот шёпот помалкиваю, — поёжился Марк.
     — Я тоже. Он называл это «научными консультациями». Смотрел на ладонь, сверялся с таблицами и книгами, и предсказывал будущее. То, что он знал прошлое, об этом я не говорю. Это как-то можно представить. Предположим, человек может угадывать чужие мысли, как Вольф Мессинг, например, или ты с Виолой. Но он знал будущее. И его предположения сбывались. Хотя главное не в этом. Главное, что Митяй ему понравился; стали они встречаться, беседовать, и старик постепенно вывел его на Целера. А Целер был Хранитель. Существовало такое старинное коломенское Братство Святого Кирилла Иерусалимского — орден Хранителей, которые таили коломенские сокровища — память Коломны. Помнишь, как это было?
     — Ещё бы! — хмыкнул Марк. — Как-то вечерком сидели мы в гостях у Митяя, в Покровской слободе, а он и говорит: «Вы знаете, я познакомился с Хранителями». Ты ещё тогда вылупился и спрашиваешь: «А кто это такие?»
     — Правда?! — завопил Бэзил. — Не может быть! — и захохотал.
     И оба они захохотали, загрохотали. Долго хохотали, минут пять, всё остановиться не могли. Бэзил за бока ухватился, а Марк слезу утирал горючую.
     — Да, ведь верно, было дело, — простонал Бэзил.– Ну и что дальше?
     — А дальше он так и сказал, что этот самый Холопьин и вывел-де его на одного старого старожила, Хранителя духовности и мистических знаний.
     — Погоди, — остановил его наш хозяин. — Но ведь Холопьин тоже был Хранителем.
     — Конечно. Но он знал только часть тайны, в основном — о реликвиях Успенского собора. А Целер знал всё, или почти всё. Он был, так сказать, великим магистром ордена — Марк сощурился и поглядел в огонь камина — Уже сам кабинет о многом говорил.
     — Ах да, точно! Он ведь описывал его кабинет: тёмные драпировки, резную мебель, шкафы чёрные, книги, иконы, пряный тяжёлый запах древности.
     — Да… — подхватил Марк.– И сундуки с огромными книгами, и алхимическую посуду, и древний персидский ковёр на стене, а на нём — старую-престарую панораму Крепости, сделанную на дереве каким-то неведомым богомазом в начале XIX века.
     — Пр-роклятие! — заорал Фома. — Что ж вы раньше молчали?!
     — Ах, не волнуйся так, Фома, — успокаивал его Марк.– Целер умер ещё до твоего рождения, ты не мог с ним беседовать. расскажи мы тебе о нём — что это изменило бы?
     — Да не в этом дело… — начал, было, Фома, но Виола его перебила:
     — Погодите вы препираться! Что было дальше?
     — Митяй рассказывал, что в Коломне есть такие исторические пласты, что нам и во сне не приснятся, — Бэзил на мгновение задумался — Да… Никто в России об этом не имеет ни малейшего представления. Носителем секретных сведений было таинственное общество, ведущее своё начало, по меньшей мере, с XVIII века.
     За двести лет они накопили несметное число древностей и реликвий. И, может быть, самая драгоценная из них — огромная «История Троянская», хранящаяся в отдельном ларце. Это подробнейшая хроника Троянской войны, составленная на основе гомеровских поэм и всего илионского цикла, с грандиозным символическим истолкованием. Предполагалось, что её создавали в эпоху Ивана III обрусевшие греки.
     Интересно, что Братство Святого Кирилла разделялось на несколько тайных сообществ, каждое из которых носило особое имя. Самое могучее из них называлось — «Илион».
    
     Только я услышал от Бэзила это слово, как дыхание у меня перехватило, в глазах зарябило, но едва я раскрыл рот, чтобы спросить, как Фома возопил:
     — О горе мне! — и замычал, и долго ещё мы ничего не слышали от него, коме горестного мычания.
     — Да, Фома, — вздохнул Бэзил. — Я тебя понимаю. Там были несметные богатства. Впрочем, нас с тобою может утешать кое-что. Я полагаю — примерно пятьдесят из ста, что Митяй, просто выдумал своего Целера. Многое дал бы я, чтобы порыться в таких книгах. Но вполне возможно, что Митяй просто всё наврал.
     — Ничего Митяй не наврал, — неожиданно прокартавил Марк. — Я видел библиотеку. Я там был.
     — Что?! — глаза у Бэзила полезли на лоб.
    
     С полминуты стояла мёртвая тишина.
    
     — Как интересно… — мрачно протянула Виола.
     — Да, Бэзил… Я побывал у Целера и всё своими глазами. Митяй передавал обстановку очень точно: и ковёр, и шкапы, и сундуки с книгами… И ещё в углу огромный киот с древними иконами. Митяй на них не обратил внимания, но я-то глянул. Это был XVI — XVII век; с ума сойти можно! Ах, а книги какие, какие рукописи!
     Бэзил уставился на него и смотрел очень пристально:
     — Но ведь Митяй не водил нас к Целеру. Выходит — ты выследил Митяя, шпионил за ним?
     — Да ладно! К чему бросаться словами? «Шпионил», не «шпионил»… Конечно, пришлось последить за ним… А что мне оставалось делать?
     — Это ужас, ужас какой-то!
     — Брось, Бэзил, старина. Ты же меня знаешь. И Митяй тоже знал. Я не могу противиться искушению книгой. И даже не книгой — а тайной, которая в ней содержится. Митяй сам виноват, что заставил меня следить за ним. Как бы то ни было, а сделанное — сделано, и я о том не жалею. Я видел сокровища Целера, а это — нечто более ценное, чем незапятнанная мораль.
     Марк вздохнул и грустно покачал головой:
     — Да к тому же юность вообще беспринципна и склонна к такого рода «приключениям». Тогда для меня это была всего лишь игра, своего рода спорт. Это же так интересно: слежка, требующая умения замаскироваться, не быть узнанным твоим собственным другом. А потом, когда, наконец, я увидел их встречу на «Блюдечке», в старинном кремлёвском сквере, надо было продумать, как подобраться к Целеру, «случайно» заговорить с ним, войти в доверие. Игра, игра… Но в результате — я нашёл такое сокровище, встреча с которым оправдала всё!
     — Что там было? — в исступлении простонал Бэзил.
     — Я ходил к нему всего лишь несколько раз и составил только общее представление. Но и этого было достаточно. Там, в тёмной комнате, тесной от спрессованного времени, таились на полках старинные мистические трактаты, Священное Писание в разных переводах, и, что самое удивительное — большая часть этих книг была не отпечатана свинцовыми литерами, а переписана от руки! Но я не вчитывался ни кабалистику, ни в западный мистицизм, ни в богословие восточных отцов. Не было времени. В основном мы говорили о Великой коломенской хронике — «Книге Смарагд».
     — Ага! Значит, ты видел подлинник?!
     — Ну как тебе сказать… Подлинник… Пожалуй и так, если подлинником можно считать рукопись рубежа XIX-XX веков. В любом случае это был тот манускрипт, из которого делал выписки Митяй, и на основе которой я создал вот эту Чёрную «Книгу лесов». А «Книга Смарагд» была толстой тетрадью в кожаном переплёте, снаружи которого вытиснен был треугольник с надписью кириллицей: «Илионъ». Один из семи знаков Братства Святого Кирилла Иерусалимского.
     — Погодите — вмешался я в разговор, (у меня даже пальцы стали дрожать). — Погодите… Илион… но почему всё же Илион? неужели только из-за «Истории Троянской»?
     — Август, я не могу ответить вам с абсолютной точностью. Ясно, конечно, что дело здесь не в одном старинном манускрипте. Здесь должен быть символический смысл, но какой — об этом лишь догадываться можно. Судя по обмолвкам Целера — это очень архаическая идея, восходящая ещё ко временам Иоанна Грозного. Вы помните, как он разглагольствовал о происхождении царской власти на Руси от Рима?
     — А! — завопил я. — А ведь Рим-то основали троянцы!
     — Вот именно. Во всяком случае, это утверждал Вергилий. А он на Западе почитался едва ли не наравне с евангелистами. Насколько средневекова эта идея на коломенской почве — сложно сказать. Может быть, коломенцы додумались до неё только в XVIII веке; время тогда способствовало полёту фантазии. Но вполне возможно, что это действительно очень древнее предание. Но почему вас так волнует именно этот вопрос?
     — Да ведь я пишу книгу о Трое.
     — Вы?! Да-а… Признаться…
    
     Помолчали. Открылась ещё одна бутылка, закипело вино. Бэзил помялся, а потом спросил у меня с какой-то удивительной деликатностью:
     — Слушайте, юноша, а что вас потянуло на такой несовременный сюжет, если откровенно?
     — Если бы я знал! О боги, за что мне такие мучения?!
    
     — Мой бедный юный друг… — вздохнул Марк.– Вы пали жертвой коломенского даймона… Коломенский воздух отравил вас! Средиземноморская соль пронизывает его, как радиационное излучение. Боюсь, что вы — мутант, мой дорогой. Вы за собой не замечали никаких странностей?
     — Оставь парня в покое! — рявкнул Бэзил.
     — Значит, так оно и есть, — погрустнел Марк и с отвращением огляделся вокруг. — Бедлам!
     Виола, Ирэна и Фома при этом как-то стыдливо опустили глаза. — Я-то думал, что кроме Бэзила и меня вы — третий нормальный в нашей тёплой тесной компании. А на деле-то всё оказывается наоборот. Что нам делать, Бэзил? Кому передавать «Смарагд»? эти две кукушки чужие мысли читают, этот псевдохристианский аскет предвидит будущее… Оказывается, и Август туда же.
     — Да ладно вам, Марк! — махнула рукой Ирэна. — Вы думаете, нас в психушку посадят? Не посадят. Мы же с Виолой всё насквозь видим, а Фома всё чувствует заранее, что же мы — не сможем замаскироваться под нормальных? Чушь! Вот с Августом, конечно, сложнее… Ну ничего, мы его подлечим, травками отпоим, через неделю он будет как огурец — от обычного ничем не отличишь!
     — Илион… — простонал я.
     — Бедный вы, бедный… — посочувствовал Марк. — Ну что ж, раз вам это так необходимо, я постараюсь ничего не пропустить…
    
     …Митяй «купил» хироманта Холопьина, а потом и Целера — на старине. У него было обаяние, способность слушать, знания, наконец. Так он вошёл в круг Хранителей, и я следил за ним по случайным проговоркам. А потом я и сам познакомился с Целером и узнал всё не хуже Митяя. У нас со стариком заключился молчаливый союз; Митяй, конечно же, не знал, что и я тоже — посвящённый. И мы частенько встречались со стариком в уютном сквере на «Блюдечке». Целер сидел на лавочке, глядя на Москвареку, на заречный Бобренев монастырь, чертил тростью на песке мистические знаки и мы говорили о старине.
     И выяснилось вот что.
     Существовало на рубеже XV-XVI веков некое книжное собрание, так называемая Государева Либерея или, как её ещё называли — Библиотека Иоанна Великого. Самое прямое отношение к этому собранию имели русские филэллины, а также обрусевшие греки, принесшие сюда, на Русь, заветные книги. Думаю, не обошлось и без еретиков, так называемых «жидовствующих», которые увлекались кабалистикой, но вынуждены были держать свои «знания» в тайне. Я раньше думал, когда молокососом был, что все эти рассказы о Библиотеке — чушь.
     Ан нет! Была тайная Либерея.
     Были три сундука с книгами, были кивоты для драгоценных томов, были коробы для свитков, хартий и столбцов! Были — и я знаю это не по рассказам Митяя. Я сам держал эти вещи в руках…
    
     Стало тихо. Подошла Ночь и заглянула в окно. Молчал осаждённый акрополь. Марк закрыл лицо и сквозь сплетённые, словно корни, смуглые пальцы зазвучал его голос:
    
     — Сколько там было Тетраевангелий, отпечатанных ещё в XVII веке, сколько написанных от руки… одно из них до сих пор стоит у меня в глазах: плотный пергамен, испещрённый фантастическими заставками: драконами, причудливым зверьём, загадочными фигурами. Листья и геометрический орнамент сплетались в невероятный узор, мерцала киноварь, золото, голубые и белые краски. И чудесные миниатюры — символы евангелистов — открывали каждый раздел. Целер уверял меня, что это Андрей Рублев. Там были ветхие латинские и греческие книги, которые, казалось, развалятся от одного взгляда на них, и страшные Апокалипсисы и какая-то оторванная половина Апостола, переводы арабских трактатов, «Шестокрыл», Косма Индикоплов, обрывки из Талмуда, требники, литословы, «Астролог», несколько огромных томов хроник, летописей и хронографов — латинских и славянских; среди них — закованный в старую кожу и свинец «Коломенский хронограф», начинающийся почему-то с Сотворения мира и «Еллинский летописец», и громадная «История Троянская». Дайте вспомнить… Рукопись по истине грозная. Какой-то бронтозавр! Представьте себе, Август, фолиант, облачённый старым бархатом, настолько старя, что он потерял уже и структуру и цвет, и на этом фоне ещё более зловеще смотрелись литые серебряные жуки, массивные наугольники, сплетённые из чеканных виноградных листьев и фигурные, на редкость сохранившиеся застёжки.
     Это была рукопись XVII века, явно переводная, выполненная в очень старой манере полууставом изумительной красоты. Каждый раздел открывался символическим изображением. На титуле, в пышной виноградной раме, горящей зелёными листьями и вишнёвыми гроздьями, был такой заголовок: «Книга, называемая Илион, или История Троянская, в ней же повести, как осаждали великий град камен, о сказании Омеровом и сокровенное толкование, что сии повести знаменуют и яко по ним изведать будущие дела».
     И дальше, представьте себе, подробнейшее изложение предыстории троянской осады, описание войны точь в точь по Илиаде, по Одиссее и другим поэмам. И вот — каждая сцена, каждая деталь — проходит анализ по четырём категориям.
     Представляете ли вы себе, положим, царский скипетр с золотыми гвоздями, истолкованный по четырём категориям? оказывается — в гибели Трои — залог её будущего возрождения, а это возрождение, в свою очередь, означает Воскресение Христово.
     Уму непостижимо!..
     И над всей этой бездной фолиантов, над этим прущим через край потоком человеческой мысли, которая, кажется, вот-вот разорвёт тугие доски переплётов — призрак, Целер, — высокий сутулый старик лет 90 с длинной белой бородой, в донельзя потёртом старом-престаром костюме, который из чёрного стал уже серым.
     Лицо его — выцветший гербарий — контур некогда живого цветка; глаза поблекли и казались слепыми, но видел он совсем неплохо для своего возраста. И голос был молодой, словно не принадлежащий ему. Он говорил мне:
     «Никто не мог справиться с нами. Ни здешние епископы, ни русская инквизиция XVIII века, ни имперская бюрократия. Где уж этому вашему усатому упырю успеть. Братство преданных науке соратников несокрушимо. «Илион» — невидимая крепость, а невидимое разрушить нельзя. Тайная сеть Хранителей сторожит Либерею и большая их часть даже не догадывается — кто их соратник».
     Да, Август, Государева Библиотека делилась на семь Хранилищ. Я видел только «Илион». И я видел его падение.
     — Падение?!
     — Да, Август, падение. Был ужасный пожар и, подобно своему первообразу, реальной Трое, коломенский «Илион» исчез, испепелённый огнём. Деревянный дом Целера сгорел, и вместе с ним исчезли сокровища древности. Я видел пожарище за алтарями Успенского собора. Огонь был так силен, что даже подпол провалился, зиял, точно чёрная могила.
     — Так это не старый ли дом Ерусалимского? — спросил Бэзил.
     — Именно, мой добрый друг. Это был старый дом Ерусалимского. А Целер — это Ерусалимский.
     — Выходит, коломенский Илион погиб… — прошептал я.
     — Не совсем так — утешил меня Марк — Дело в том, что некоторые части Либереи дублировались в других Хранилищах. Так что я не исключаю, что в каком-нибудь старом коломенском доме ещё хранятся остатки «Илиона». Кроме того, Целер ведь успел раздать некоторые книги молодым Хранителям. Мне он отдал черновики «Книги Смарагд». Смотрите, Август, вот он — обломок коломенской Трои… Теперь вы поняли, почему Хранилище носило имя «Илион»?
     Я молчал.
     — Послушай, Марк, но ведь с этим пожаром в доме Ерусалимского дело нечисто?
     — Ещё как нечисто… Рассказывали, что к нему пришли «гэбэшники». Так вот — они погибли в огне вместе с Целером. По крайней мере, был такой слух.
     — Выходит, его выдал какой-то провокатор, также как и Митяя?
     — Возможно. Не исключено даже, что это был один человек…
     — Но кто же выдал Митяя и Целера? — неизвестно кого спросила Ирэн.
     — Какая разница? — с ожесточением бросил Фома. — Всё равно «Илион» погиб. Тоже мне, «конспираторы»…
     А я ничего не сказал. Я только сидел, и голова у меня кружилась — то ли от выпитого вина, то ли от всего услышанного.
    
     Вдруг раздался резкий, неожиданно холодный голос Бэзила:
     — О Силы небесные! Как ты наивен, Бэзил! Мог бы и сам догадаться. На Православии, на Православии сошлись наши интересы! Ну и болван же я был!
     — Болван? Почему?
     — Целер оказался не простаком, нет. За ним стояла такая страшная Сила, которая раздавила меня. Я хотел перехитрить его, а он, вернее — вернее его Сила, перехитрила меня. Именно тогда я уверовал. М-да, странный источник для катехизация… Но что можно было сделать? Дух веет, где хочет.
     — Уверовали? — воззрился на него Фома. — И во что же вы уверовали, если не секрет?
     — Во Христа, мой юный неофит. Да, да, что вы так разволновались? Я уверовал во Христа Иисуса… О Господи! Ах, горе ты, горе!– завопил он, схватил бокал шампанского и выпил залпом. — Ах, ёлки-палки! Будь я проклят! — налил дрожащей рукой, выпил ещё.
     Бэзил закурил. Терпкий дым сигары поплыл над нами. Фома поставил старинные бронзовые шандалы с восковыми свечами и странный их свет — тёмный и одновременно слепящий, озарил нас мистическим покрывалом. Вино ударяло в голову.
     Поставили чай, пили его, крепкий до горечи.
     И Бэзил сокрушённо говорил:
     — Ах, Марк! А я и не знал…
     — Где тебе, балабону старому, догадаться.
     — Но ведь ты даже намёка не делал.
     — Зачем? Мы же в лагере живём, а значит, опаска нужна, всё в захоронки прячь. Что говорить лишнее? На работе узнали — вылетел бы тут же. Куда там! Член партии — в церковь ходит! Украдкой ходил, только к знакомому священнику и службу стоял не в храме, а в алтаре, где никто не увидит. Старый наш Богоявленский храм, с потемневшей позолотой, с почерневшими от ладана и свечей стенами… Жертва всесожжения…
     — Не могу понять, как это тебя угораздило? Потомственный коломенский еврей…
     — Еврей? Шакал я, сволочь я, а не еврей!
     — Ты что, рехнулся? Или перепил? Если так убиваешься — зачем тогда крестился?
     — При чём тут крещение, дубина? Дело не в крещении, а во мне! Раньше я делал гадости и горюшка не знал. А как Православие принял, тогда понял, какой я подонок! И как мне с этим жить, с тем, чему нет прощения?!
     — О чём ты? — спросил его Бэзил.
     — А вот этого я тебе не скажу, — прохрипел тот и замолчал.
    
     Тут заговорили мы все, и каждый нёс свою околесину. Фома — что-то о славянском понимании Христа, я же доказывал ему бесплодность арийского движения. Арийцы, — говорил я, — лишены цельности. Чтобы придать их движению смысл, необходим элемент иной духовности, иной крови. А Виола с Эйреной сидели друг против друга, слегка осунувшиеся, худые, с непонятной печалью в глазах и грустно, чуть слышно, говорили между собой, что на свете жить стало тоскливо, что в конце века опять маячит конец света, и хорошо бы скорее конец света, потому что старшие изоврались, изолгались, ни в чём им верить нельзя. Да, изолгались. Ну как, в самом деле, можно носить камень за пазухой столько лет, скрывать что-то, и от кого скрывать! — от них: пусть и не родных, но всё-таки почти своих детей.
     — Бедная… — соглашалась Эйрена.
     — Милая… — отвечала ей Виола.
     И они целовали друг друга, моргая ресницами и, кажется, собираясь плакать.
    
     О боги! Вы смешали моё счастье с горьким вином! О как я помню эти вечера, когда ночь плыла заполночь, когда молнии мыслей скользили в наших, возбуждённых теином, кофе и алкоголем мозгах, когда чадили и текли свечи и свежий яд сигар заволакивал потолок ладанным призраком! И Эйрена, одетая в пепел прошедшего, и Виола в цветах Боттичелли, были бессмертны. И Марк с Бэзилом, бормочущие, как два медведя, и длинный Фома — все мы не были присущи смерти. А свечи горели, и шампанское кололо язык ледяными иглами, пахло ванилью, шоколадом, табаком, и ночь плыла заполночь. Но горе моё сидело во мне — горше, чем язвительные речи Ахилла Пелида, страшней, чем ядовитая стрела этого троянского выродка.
     О, Елена!
     Зачем боги привели меня увидеть кожу твою, овеянную прозрачным огнём?
     Зачем ты не отнимешь память мою, Гермес?
    
     Медленно, словно тяжёлая триера, плыл и разворачивался наш вечер, под невидимым ночным ветром оживали его паруса.
     И медленно, как шифр, проступающий от огня, стало проявляться. Значит, вот оно как… и Митяй и Марк прошли посвящение. Они стали молодыми Хранителями, и Целер передал им несколько рукописей. Что-то Митяй скопировал прямо у него в доме, на Соборной. Но рукописи исчезли вместе с Митяем, утонули в потоках гноя и крови, заливших страну. Осталось только несколько обрывков у Бэзила.
     А вот Марк сохранил наследие Целера. Правда, черновой вариант «Смарагда» производил пёстрое впечатление: Целер не успел сбалансировать разные тексты. Здесь бросались в глаза фрагменты «Истории Троянской», летописей, устных легенд, разных специальных книг.
     Марк внимательно просмотрел текст, прочитал остатки митяевского архива, проработал гору литературы, попытался вспомнить, что было в книге Целера и начал переписку. И вскоре он понял, что «Смарагд», зелёный, таинственный, мерцающий «Смарагд» вновь встаёт перед ним, словно феникс, начинающий очередной круг своего существования.
     Семь лет он ворочал пласты коломенских тайн, где перемешаны глина и перегной, пепел и песок, камень и кости. И, наконец, явилась рукопись, сделанная в чёрной, сшитой из старых тетрадей книге, которую он почему-то называл «Араньякапарва» или «Книга лесов». Похоже, там сначала было что-то из индийской мифологии, но потом Марк это бросил, чтобы раскрыть линованные страницы уже для таинственного «Смарагда».
    
     — Вот что я должен сказать вам, дети мои, перед тем, как начну читать «Книгу Смарагд», — произнёс Марк, оглядывая нас. — Мне уже скоро умирать, и остатки «Илиона» надо передавать в надёжные руки. Бэзил тоже стар, ему поздно становиться Хранителем. Есть, кроме него, только четыре человека, которым я вполне могу доверять. Готовы ли принять на себя эту ношу? Готовы ли хранить Тайну Города?
     — Да, — сказал Фома. — Я отвечаю за всех.
     Мы все кивнули.
     — Это хорошо, что вы сказали за всех, — продолжал Марк. — Дело в том, что вы будете главным в Хранилище. Ирэна и Виола слишком увлечены своим оккультизмом, как, впрочем, и Август. Вы наиболее серьёзный из всех, вам и будет в своё время передана большая часть архива. Об этом мы поговорим особо… А сейчас я прочитаю вступление, которое написал Целер для «Книги Смарагд».
    
     И вот что мы услышали из уст Марка, и чем дальше слушали, тем меньше верили, что всё это — страницы реальной рукописи, а не бредовый сон…
    
     «Вот начало «Книги Смарагд». И вот предисловие к заветному коломенскому Преданию. Ибо я должен испросить прощение у своих братьев и у потомков. C давних времён был запрет на запись. Нельзя было показывать миру коломенскую святыню. Но в середине семнадцатого века от Воплощения Господа жестокая моровая язва опустошила Город и значительная часть сокровищ погибла.
     Тогда иерей коломенской кафедры Петр Гречин впервые начал записывать коломенское предание. Его рукою были сохранены многие древние книги. Дабы спасти Государеву Либерею и другие святыни Коломны, было основано Братство святого Кирилла Иерусалимского. Его разделили на семь Хранилищ, чтобы тайна Города осталась нерушимой даже во времена гонений и бедствий. Вот имена Хранилищ: «Илион», «Гермес», «Смарагд», «Неопалимая Купина», «Адамант», «Цветник», «Врата».
     От Великого Иоанна идёт Государева Библиотека. Много времён было — и славных, и тяжких. Самое полное собрание Иоанн Великий сосредоточил в государеве дворце. Но после его кончины часть Либереи разошлась по монастырям на помин души, часть перешла в казну коломенского владыки, а часть была сложена в подклете дворцового Воскресенского храма.
     Тогда-то коломенцы и начали переписку тайных книг для себя. Большая их часть сходилась на епископский двор и в библиотеку Успенского собора. Особенно приумножил свою Либерею владыка Митрофан, да упокоит Господь его душу в селениях праведных. Но владыки были разными. Одни епископы приумножали собрание, иные же его разоряли. Известно, что несколько десятков книг были сожжены.
     К тому же после кончины каждого епископа многие книги раздавались в иные города, в монастыри — на вечное поминовение.
     При Иоанне Грозном часть Либереи из государева дворца перевезли в Москву. Но к тому времени уже немало томов из неё были переписаны и находились в надёжных руках.
     Очень много книг погибло при Смуте, когда Коломну поляки и воры взяли при Царице Марине и когда отважного владыку Иосифа в плен захватили.
     Но кончилась Смута, и снова коломенцы начали строить свою книжную крепость. Но потом гонение открылось на владыку Павла, его свели с кафедры и отправили в ссылку, а Коломенскую кафедру Патриарх Никон себе забрал. А потом пришла чума. И, как было сказано, остатки Государевой Либереи решено было спасти. И Петр Гречин со своими товарищами учредил Братство святого Кирилла, и, когда Петр умер от моровой язвы, главным Хранителем стал иерей Сергий Коломнятин. Этот Сергий свершил немало подвигов. Он переписал коломенские тайные книги, летописи, спас бесценные рукописи, которые во времена патриаршества Никона находились в небрежении и погибали.
     Самым губительным оказался восемнадцатый век. Тогда больше всего переписывалось книг, но тогда же они больше всего уничтожались. Особенно ужасны были потери во время великих пожаров 1742 и 1799 годов. Последний усугубился ещё и тем, что как раз тогда упразднили Коломенскую епархию, а кафедру перевели в Тулу. И епископ Мефодий ограбил Коломну, перевезя с собой драгоценные реликвии на восемнадцати возах, в том числе — и остатки Государевой Библиотеки.
     Позднее нам удалось разыскать и выкупить несколько тульских книг, но они были не слишком ценными, а куда разошлись остальные, так и не удалось узнать.
     Некоторые Хранители умирали, не успев передать свои собрания в надёжные руки, и тогда коломенская святыня становилась добычей библиофилов и любителей древности. Именно тогда купцы, братья Хлебниковы, передали Карамзину несколько драгоценных летописей, которые потом сгорели в Московском пожаре 1812 года.
     Полностью иссякли три Хранилища: «Адамант», «Цветник» и «Врата». От остальных сохранились разрозненные части и только «Илион» остаётся нерушимым… И это странно. Столько всего обрушилось: погибла страна, погибла Коломна, люди исчезли с её улиц, вместо них появились гомункулюсы, а люди пропали в тюрьмах, погибли от пыток и казней. Вернулись времена Нерона; и даже страшнее — Зверь воцарился.
     Душа Города отлетела. Так опадает листва в мёртвом лесу. Ушли целые поколения. Но Господь судил мне прожить бесконечно долгую жизнь, и я остался один, как заколдованная ветвь, что держится на прежнем месте и всё никак не может умереть.
     Пал великий Город!
     И мне, как библейскому старику, лишь остаётся плакать на пепелище Иерусалима.
     «Враг простёр руку свою на всё самое драгоценное его; он видит, что язычники входят в святилище его, о котором Ты заповедал, чтоб они не вступали в собрание Твое. Весь народ его вздыхает, ища хлеба, отдаёт драгоценности свои за пищу, чтобы подкрепить душу. «Воззри, Господи, и посмотри, как я унижен! Да не будет этого с вами, проходящие путём! Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня, какую наслал на меня Господь в день пламенного гнева Своего? Свыше послал он огонь в кости мои, опрокинул меня, сделал меня бедным и томящимся всякий день. Ярмо беззаконий моих связано в руке Его; они сплетены и поднялись на шею мою; Он ослабил силы мои. Господь отдал меня в руки, из которых я не могу подняться».
     Что же мне ещё остаётся?
     Я видел костры из икон, видел, как чернели и разваливались оклады, как на образах вскипала краска, стекая цветными ручейками. Я видел, как священные лики бросали вместо досок, под колёса буксующих машин. Я видел это, Господи, и не ослеп!
     Но берегитесь, безумные святотатцы! Придёт День, и гнев Божий обрушится на вас, ибо мера беззаконий ваших уже переполнилась. Кто не верует в Господа — анафема! Маран афа!
     Вы обречены пожирать сами себя. Разве кровавая колесница остановится, если вы уже толкнули её? Она смела благородных и честных людей, но она раздавит и вас. Ваши вожди — скопище пауков и упырей, сколько их уже уничтожено, а скольких ждут пытки и позорная смерть!
     И самая страшная участь постигла их атамана. Он лежит в своём стеклянном гробу, в огромной домовине, лишённый человеческого погребения, и на посмешище вселенной топорщится своим лысым черепом, своим восковым лицом, и — видит Бог! — не будет ему упокоения, пока существует сатанинская империя, которую он создал!
     Господь уже свершил над вами свой приговор. Вы — срезанный и сваленный в кучу хворост. И скоро будет огонь Господень, который истребит гору тлеющего мусора. Ей, гряди, Господи Иисусе!
     А я, подобно древнему пустыннику, ухожу в свои катакомбы. Я сохраню на этих страницах тень Коломны, града Божия. Я прошу простить меня тех, кто будет читать этот труд. Не я виноват, что мне, недостойному, пришлось раскрывать шифры «Смарагда». Может быть, у кого-то выйдет лучше; у меня — не получилось.
     Помяните добрым словом всех братьев-Хранителей, веками собиравших коломенскую святыню. Помяните и всех честных православных, павших в последние дни. Вспомните и меня, грешного. Прощайте. Аминь».
    
     Печальное молчание простёрло над нами свой плащ. В окнах стояло чёрное небо, усеянное мелкими россыпями бриллиантовой соли. Фома взял старинную чашку, цвета вишнёвой кипени. Виола налила ему чаю, и он прихлёбывал его, уже слегка остывший. Хрусталь мерцал отражениями свечей. Догорал камин.
     — Горькое предисловие, горькое, как вода Мерры, — сказал Фома.
     — Да… Целер представляется и сходит со сцены.
     На Марка было страшно смотреть. Это был не он.
     — Но что же дальше? — спросила Виола.
     Марк провёл по лицу рукою, словно снимая трагическую маску.
     — Дальше идёт странная выписка, на первый взгляд, совсем не относящаяся к «Смарагду».
    
     «…и собрались мужи ахейские, дабы размыслить о бое грядущем. И не дерзали они повести дружины свои на брань, ибо Ахиллес-царь стоял у них за спиной, и рекли они меж собою: может-де Ахиллес-царь сзади ударить на них, ибо гневен за обиду свою…».
    
    
    
    
    
     Книга пятая. СОВЕТ
    
     Менелай глядел на чёрное, поседелое от звёзд, небо. Где-то там плыли, извиваясь, реи планет, потоки света, направляющие пути человеческих жизней. Там, в бесконечных чёрных полях, бродили алмазные звери, и алмазные люди шли по берегам тех потоков.
     — Ты послал вестников вождям? — спросил Менелай.
     — Да, — ответил Асфалион.
     — Пошли к шатру Агамемнона.
     — Я кликну стражу.
     — Оставь. Пошли вдвоём.
     — Но…
     — Оставь, говорю.
     Пошли сквозь мрак, без света, лишь при сиянии луны.
     Крик часового остановил их, но они сказали пароль и направились дальше. И неумолчный гул моря сопровождал их.
    
     «Всю жизнь я слышал море, — подумал Менелай. — И когда буду умирать, оно всё так же будет дышать не переставая; ничто не изменится в этом порядке — ни ритм, ни движение звёзд. А я, а все мы? Мы проходим, как чей-то сон».
    
     — Ты ошибаешься, царь, — раздалось из темноты.
    
     Они схватились за мечи, но Менелай увидел в лучах луны кудрявую голову Одиссея и придержал руку Асфалиона.
     — Ты крадёшься как кошка, царь. Что значит: «ошибаюсь»?
     — Мы не проходим, мой друг, мы остаёмся.
     — Как ты догадался? Я же думал это про себя.
     — Ты не только думал, басилевс, но и бормотал про себя. А у меня хороший слух. Но дело не в этом. Мы, повторяю, не проходим. Мы всё время остаёмся и всё никак не можем пройти.
     — Что это? Я не понимаю.
     Одиссей оглянулся, всматриваясь во тьму.
     — У меня в последние дни такое чувство, что мы внутри круга, в котором всё время повторяется одно и то же. И море, которое даёт ритм, и, кажется — никогда не меняется — чем-то похоже на нас. У тебя нет чувства, Атрид, что всё это уже с нами было, и, похоже, не один раз? И осада Трои продолжается не около десяти лет, а бесконечно? И мы всё никак не можем умереть, друг мой?
     — Какие страшные вещи ты говоришь…
     — Может быть… И всё же ответь на мой вопрос, о Менелай.
     — Ты спросил слишком неожиданно. Я не могу сообразить.
     — Попробуй вспомнить по дороге. Ну что, пошли?
     И они направились к Агамемнону, всматриваясь, чтобы не оступиться в неверном свете. Но Менелай не мог забыть вопрос Одиссея. Ведь он действительно несколько раз ловил себя на мысли, что это уже было однажды, но, поражённый невероятной думой, царь мгновенно гнал её прочь. А теперь, после неожиданного слова, всё вспомнилось, всколыхнулось единой волной.
     Одиссей остановился.
     — Ну, что ты скажешь теперь?
     Менелай поднял отрешённый взор и прошептал:
     — Пожалуй, в твоих словах что-то есть. И я тоже чувствовал нечто подобное. Не часто, временами.
    
     — Стоять! Говори слово!
     Все вздрогнули.
     — Ну что ты орёшь-то так? — отечески обратился к воину Одиссей. — «Ахайя». Мог бы и разглядеть вождей, не впервой же нас видишь. А сам что не отзываешься?
     — «Микены», — ответил часовой и пропустил их, громыхнув бронзой. И тут Асфалион спохватился:
     — Постойте, вожди, а куда мы идём?
     — А! Что ж ты раньше не сказал, чудак? — махнул рукою Одиссей. — Ведь и в самом деле доковыляли мы до границы стана.
     — Да я и сам только сейчас понял.
     — Зловещая ночь, — тревожно оглянулся Атрид. — Нет покоя, как будто туча сгустилась над станом! Чума ведь проходит, но кажется, что весь воздух почернел.
     — Ну что? Пойдёмте назад? — спросил Одиссей.
     — Пошли, — согласился микенец, но тут Асфалион сдавленно крикнул: «Стойте!» — и прикрыл своего вождя щитом.
     Прошло несколько мгновений. Асфалион опустил щит.
     — Ну что ты дёргаешься? — раздражённо обратился к нему Одиссей. — Напугать, что ли, нас хочешь?
     — Задёргаешься тут… — буркнул Асфалион. — Вчера одного из наших в спину стрелой хлопнули. Насмерть.
     — Шальная?
     — В том-то и дело, что нет. Похоже, били в упор. Кто-то в стан пробрался.
     — Наконечник смотрели?
     — А то… Троянский.
     — Мм… То-то все постовые сегодня взбодрились.
    
     И снова, словно во сне, поплыли таинственные очертания палаток, дотлевающие кое-где на земле угольки костров, похожие на красные звёзды, и созвездия, похожие на разгорающиеся белые костры.
     Две чёрные тени стали вдруг на пути.
     — Кто идёт? — крикнул микенец.
     — «Ахайя», — раздался знакомый старческий голос. — Оставь свой меч в покое, Атрид!
     — Нестор!
     — Кому же ещё быть? Я да мой верный телохранитель. На совет направляетесь?
     — Направляемся.
     — Мы будем говорить об Ахилле, не так ли, о сын Атрея? — вкрадчиво спросил Нестор.
     — Твои глаза видят скрытое. Ты прав. Речь пойдёт об Ахилле.
     — Это будет нелёгкий разговор… — вздохнул геренец.
     — Полагаю, Агамемнон подготовился к нему, — вмешался Одиссей.
     — Полагаю, мы все к нему подготовились, — отозвался старик. И Нестор с Одиссеем понимающе глянули друг на друга.
     В отдалении показался уже огонь у шатра Агамемнона, как Нестор вдруг спросил:
     — Как ты думаешь, Калхас придёт на совет?
     — Вряд ли, — отвечал Менелай. — Да ты и сам знаешь, что они страшно не поладили после ссоры брата с Ахиллом. Брат и не прочь пойти на попятный, да Калхас ему не поверит.
     Одиссей погладил свою вьющуюся бороду:
     — А нужно бы, чтобы Калхас пришёл. Старик своё дело знает…
     — Может быть, сходим к нему? — предложил Нестор. — Хотя, говоря откровенно, не хочется опять идти по темноте. Я нутром чую опасность. Как будто кто-то меня выцеливает.
     — И ты тоже? — спросил Асфалион. — Выходит, и у тебя душа не на месте?
     — Эх, дружище Асфалион! Если бы мы нутром угрозу не чуяли, то бы мы сейчас с тобой не стояли бы тут и не рассуждали. Это ведь одни безмозглые юнцы прутся, не соображая куда.
     — Ладно. Идите к Агамемнону, — сказал Одиссей. — А я один к гадателю отправлюсь. Если Афина поможет — уговорю его.
     — Ну, уж нет! Идти, так всем! — и Нестор шагнул к Одиссею, а вслед за ним отправился и Менелай.
     Втроём они пошли через лагерь, настороженно вглядываясь в неверные тени. Телохранители следовали чуть поодаль.
     — Погодите! — Нестор хлопнул себя по лбу. — Ну, мне-то, старику, простительно. А вы двое как могли забыть?
     — А что? — недоуменно взглянул микенец. А Одиссей плюнул наземь.
     — Мне шлем к битве надевать уже не надо. И так голова медная. Да и ты, Менелай, хорош. Неужели забыл, что Калхас перенёс свою палатку после ссоры с Агамемноном?
     — Выходит, мы идём на старое место, где гадателя уже нет… — Менелай потёр лоб. — Клянусь Мнемосиной! Ну и ночь сегодня! Скажи, Нестор, тебе не кажется, что это уже однажды было, вот этот наш ночной путь?
     — Кажется, о сын Атрея. И не только в эту ночь… И от этого мне не по себе. Я уже давно чувствую, что дело неладно. Проклятие! Кто это нас всё время разглядывает?!
     — Как душно! — простонал Менелай. — Как перед грозой!
    
     И тут из густой тьмы что-то загудело, словно сама чернота, сам воздух — стали плотью, обрели мощь и звук. И померещилось вождям, что они стоят посреди большой каменной площади, обсаженной чёрными деревьями, и поверхность площади зыбилась и напрягалась, словно хотела сбросить эти уродливые чёрные деревья. Но наваждение продолжалось только миг, или даже одну шестую часть мига (и всё же достаточно, чтобы на эту одну шестую часть — остолбенеть).
     — Вы видели?! — вскричал Менелай.
     — Чёрная бездна… — прошептал басилевс итакийский. — Чёрная агора посреди Аида!
     — Нет, вожди… Мы сейчас увидели дверь в другое время и в другую страну, — сказал Нестор.
     — Что ты говоришь, старик?– взглянул на него Менелай.– Разве может быть «другое время»?
     — Ты думаешь, нет? — спокойно спросил его Нестор.
     — Слушайте, вожди, а не взять ли нам правее? — предложил Одиссей.
     И они действительно обошли то место, где сейчас было, а потом исчезло видение.
    
     И тут соседний часовой вдруг закричал коротко и грозно:
     — Стой! — и, не дожидаясь ответа, пустил стрелу, и вожди видели, как мелькнуло белое оперение.
     — Ну что ты стреляешь, не дожидаясь ответа? — спросил Одиссей. — А если это свой? Ну что, попал?
     — Должен был попасть. Я их видел. Это не наши.
     — Почему?
     — Наши так не одеваются. Одежда, облик, выговор — всё другое. Нелюдь!
     — А ну пошли, посмотрим, — Менелай двинулся в сторону вала, ограждающего лагерь. — Ну и что? — обернулся он к часовому.
     Ничего не было. Ни трупа, ни даже стрелы.
     — Богатый ты парень! — съязвил Одиссей. — Стрелы в небо пускаешь. Похоже, у тебя боевой бронзы — завались.
     — В какое небо! — заорал часовой. — Я точно бил! По крайности она в ограду должна была попасть.
     — Ну так где же она? — усмехнулся Менелай.
     — Оставьте его, вожди! — резко сказал Нестор. — Эту стрелу не здесь надо искать. Пошли скорее отсюда.
     Но, едва лишь они отступили, уходя от наваждения, как вновь их остановил крик часового.
     Ощущение повторяемости стало невыносимым.
     — Да что ж это такое! — Одиссей в сердцах ударил по рукояти меча. — Что мы, как слепые, бродим по кругу?!
     — Как будто кто-то водит нас, — мрачно добавил Атрид. — Но кто водит? Воля Богов? Демоны? Эта проклятая нездешняя тьма?
     — Ага! Наконец-то я вас нашёл! — раздалось из темноты.
     — Диомед?!
     — Ты узнал меня, Одиссей! С тобою Менелай и Нестор, так?
     — Да.
     — Ну что, идём к Агамемнону?
     — Мы решили заглянуть сначала к старине Калхасу.
     — Зачем тебе гадатель, Нестор? Вы двое с Одиссеем своей мудростью превзойдёте одного предсказателя!
     — Разве в этом дело, сынок? Чего будет стоить моя или Одиссея мудрость, если мы продолжим споры и взаимное разделение? Сегодня мы оттолкнули Ахилла, завтра Калхаса, послезавтра — ещё кого-то… Это негоже.
     — Вообще- то ты прав, Фесторид. Но с другой стороны — ругайся мы или дружи — толку с этого всё равно никакого не будет.
     — О чём ты? — не понял Менелай.
     — Об илионском золоте.
     — Брось! — рассмеялся Менелай. — Если ты имеешь в виду Эгиду Богини Афины и другие драгоценные вещи, то, если дело только в них — троянцы давно должны были бы сбросить нас в море.
     — Не скажи, не скажи… — покачал головой Одиссей. — В этом есть нечто. В священных реликвиях сосредоточена нечеловеческая мощь. О, если бы нам их заполучить!..
     Менелай пожал плечами:
     — Но для этого сначала надо взять Трою, не так ли? Ты идёшь с нами, Диомед?
     — Нет. Мне тут надо проверить одно дельце, а уж потом поспешать к Агамемнону. Да и вы не задерживайтесь.
     И он растаял во тьме.
    
     Менелай проводил его взглядом.
     — Какое может быть «дельце»?
     — Разведка, я полагаю, — ответил ему Одиссей. — Кроме того, может, удастся перехватить кого-то из лазутчиков.
    
     И снова они отправились, вглядываясь в темноту. Казалось, кто-то всё время идёт рядом. Но кто? Кому нужно следить за ними? Если свои — нет смысла. Если враги — почему не нападают?
    
     Палатка гадателя казалась мёртвым серым конусом.
     — Калхас, Калхас! — начал Нестор. — Ты спишь, старик?
     — Чего тебе, Фесторид? Я не сплю, года не те; бессонница. А ты что шатаешься? Да ещё не один.
     — Так ведь совет у Агамемнона… — вмешался Менелай.
     — И ты здесь, Атрид? Ну что ж, совет… Меня туда не звали.
     — Что ты городишь, дружище? — вздохнул Одиссей. — Три великих ахейских вождя стоят перед тобой, а ты даже не соизволил полог открыть. Как это: «не звали»? А мы, трое, что — недостойны тебя звать? Скажи проще — ты боишься Агамемнона.
     — Ну и что дальше? А ты не боялся бы на моём месте?
     Гадатель выбрался из палатки, и вид у него при мертвенном свете Селены и тусклом огне факела — в измятом плаще, с растрёпанными волосами и слепым лицом — был страшен.
     — Сам Агамемнон тебя зовёт, — сказал Менелай. — Боги свидетели мне и всевидящая Сова-Паллада: мы берём тебя под свою защиту. Согласен идти?
     Калхас долго молчал, вглядываясь внутрь себя. Потом протянул руку:
     — Возьми-ка меня под локоть, Нестор. Мы с тобой, старики, поковыляем вдвоём. А молодые пусть идут вперёд.
    
     Показался жаркий открытый огонь. Это у братнего костра часовой указывал поднятым факелом дорогу вождям. Огонь становился всё ближе. И у самого шатра их нагнал огромный Аякс. Отблески огня сверкнули на его богатой броне, на высоком шлеме со страшной косматой гривой.
     — Ты похож на бронзового бога, — сказал ему Одиссей с неуловимой иронией.
     — О чём говорить будем? — голос Аякса прозвучал гулко, будто и в самом деле — из бронзы был выкован этот воин.
     — Заходи в шатёр, там и узнаешь, — сказал Менелай, уступая ему дорогу.
     Тот прижал руку к сердцу в знак признательности и вошёл, наклонив голову.
     Богато была убрана сень брата. Огороженный крепким частоколом огромный шатёр, выстроенный из плотно связанных брёвен и утеплённый войлоком, украшался яркими цветными коврами. Пол был чисто выметен, на лавках лежали пышные звериные шкуры. На треножниках ярко горел огонь, освещая поставленный в середине большой переносной стол, ломящийся от драгоценной посуды.
     Всё это сверкнуло мгновенным видением, и Менелай вошёл внутрь, словно сквозь невидимую дверь.
    
     Прошло несколько часов. Вожди покидали совет, осоловевшие от бесконечных разговоров, сытной еды и хмельного вина. Менелай вышел в числе первых и отошёл с Асфалионом в сторону, чтобы прийти в себя. Тревожное чувство угнетало его, и он вспомнил самый пугающий миг, тот, который поразил всех.
     Собственно, в начале-то ничего страшного не было. Совет начался обычной перебранкой. Басилевсы ругали Агамемнона за его вспыльчивость и ссору с Ахиллом.
     И тут брата дёрнуло сказать, что это, мол, ещё нужно проверить, есть ли связь между историей с Хрисеидой и язвой, разящей войско.
     Тогда Махаон, премудрый врач, сказал ему:
     — Не богохульствуй. Всякая болезнь — кара. Страшно сомневаться в замыслах богов, когда страшный, страшный и мстительный Феб, Аполлон Подземный, владыка Севера, бродит меж нами и Его чёрный плащ овевает нас холодом, когда все мы чувствуем звон тетивы и жуткий полёт Его стрел. Вы слышите? — Махаон привстал. — Вот он прошёл сейчас мимо шатра!
     Чья-то поступь раздалась, и глухо загремело что-то, будто стрелы в колчане.
     Кровь оледенела у всех в жилах.
     Наверное, басилевсы так и сидели бы, скованные ужасом, если бы не Одиссей. Он начал свою сладкую. И вязкую, словно мёд, речь.
     Жужжал и жужжал сладостный говорун, рассказывал историю распри Ахилла и Агамемнона. Все её знали, но Одиссей рассказывал как-то по-новому, складно, и для Агамемнона очень лестно. К складности этой прибавлялось ещё что-то. Что? Наверное, некий успокаивающий ритм.
     Вожди слушали, глаза их туманились, и Менелай постепенно почувствовал приятную сонную отрешённость.
     И увидел он цветущий сад и стоящее рядом огромное дерево. В дупле его жужжал пчелиный рой. В руках у Менелая была жаровня с углём, а под мышкой небольшой мех для раздувания дыма. И он полез на дерево, отводя ветви, наверное, чтобы выкуривать пчёл. Но тут одна ветвь вырвалась и крепко ударила его в бок. Менелай очнулся и понял, что это Аякс пихает его локтем.
     Одиссей уже кончил успокаивающую речь.
     И вместо него вступил Агамемнон. Он рассказал собранию удивительный сон, который видел накануне и в котором Бог повелевал вступить ему в бой с троянцами.
     Стали расспрашивать Калхаса, что бы мог значить этот сон? Но гадатель кряхтел и уклонялся, говоря, что сон — вещь ненадёжная, и что его надо бы ещё проверить.
     — Да что тут болтать, что проверять?! — не выдержал Аякс. — Ну что мы друг другу врать будем? Ведь ясно же, что на Ахилла мы нападать не станем, а уж он на нас — и подавно — не такой человек Пелид; я во всём нашем войске не знаю воина благороднее. Сколько можно отсиживаться?! Пойдём на битву, не думая ни о каких снах!
     И тут все взвились, и стали кричать, что действительно, пора звать илионцев на битву, и пусть Боги нас рассудят.
     Слово за слово, принялись строить воздушные войска, выводить призрачные дружины будущего боя: кто за кем пойдёт и в каком порядке. Потом вино полилось; пили, пока от воинских речей и от хмеля в головах не загудело.
    
     Менелай стоял невдалеке от входа, и не хотелось ему идти к себе. Почему-то сердце подсказывало, что надо перемолвиться словом со своими давешними спутниками.
     И тут вышел Одиссей.
     А вслед за ним — и Нестор, ведущий Калхаса.
     — Пошли с нами, — коротко, не глядя в их сторону, бросил Нестор. И Менелай, удивляясь самому себе, пошёл за стариками, и Одиссей вместе с ним.
     Сзади шумно прощались, громко шутили и смеялись басилевсы, а безмолвная кучка людей незаметно уходила во тьму.
     Миновали часовых.
     — Слушай, ты мне можешь объяснить, почему мы идём за ними? — обратился Менелай к Одиссею.
     — Сам не пойму, — отвечал тот. — Может быть, хотим знать смысл всей этой ночи?
     И вплоть до самой калхасовой палатки они не обмолвились ни словом.
    
     — У тебя нет лампы? Извини, старина, мы-то понимаем, что она тебе ни к чему, а, с другой стороны, нам тоже в темноте сидеть как-то не пристало.
     — Это ты меня извини, Нестор, — прошамкал прорицатель. — Я сам должен был сообразить. Пошарьте там, возле очага.
     Менелай порылся около угольев, запалил трут, а потом и глиняную лампу, которая действительно стояла поблизости.
     Калхас, кряхтя, уселся на ложе и долго копался в своей бороде, жевал губами, двигал морщинами лба, думал о чём-то.
     Наконец вздохнул.
     — Лаэртид, ты это… глянь там, в углу, треножник…
     — Ну?
     — Давай его сюда.
     Одиссей встал, взял треножник, и они вместе с Нестором установили его около жреца.
     — Раздуйте кто-нибудь угли. В крайнем случае — хворосту подбросьте.
     Но хворосту не понадобилось. И вскоре Менелай уже сыпал яркие угли на треножник бронзовым совком.
     Прорицатель отправил Нестора в угол, и тот притащил ему два каких-то мешочка чёрного и тёмно-синего цвета и связку каменных чёток.
     Калхас набрал трав, сначала из чёрного мешочка, потом из синего, долго перетирал их пальцами и, наконец, бросил на угли. Тяжёлый пряный запах заполнил палатку, так что у Менелая закружилась голова.
     Прорицатель принялся за чётки, ощупывая их и постукивая зёрнами.
     Вдруг раздалось какое-то жужжание, гудение какое-то.
     И лишь спустя некоторое время Менелай понял, что это Калхас бормочет себе под нос. Бледные пальцы старика всё сыпали и сыпали щепотки трав на угли, и всё более густым становился воздух, и Менелай, вытаращив от страха глаза, увидел, что в зыбком дымке мелькают неясные фигуры, словно плывущее изгибами войско.
     И Калхас уже не бормотал про себя, а говорил ясно и звучно, только нельзя было понять что — язык оказался чужой. Менелай хотел было встать, отбросить полог, вырваться на чистый холодный воздух, но не смог. Непреодолимая вялость разлилась по всему телу, разошлась в голове туманной одурью.
    
     — Эй, старина, — ласково обратился к нему Одиссей. — Нам уже пора. Надо хотя бы пару часов поспать перед боем. Ты ничего не хочешь нам сказать?
     — Ступайте, ступайте!
     — Так просто ты от нас не отделаешься, друг мой, — сказал Нестор. — Говори, как истолковать всё это.
     — Ступайте! Что вы ко мне пристали? Завтра мы проиграем битву. Ну что, довольны? Убирайтесь!
    
     — Надо идти к Агамемнону… — сказал Менелай.
     — Надо идти спать — ответил прорицатель — Вы ничего не измените. Совершенно ничего.
     И довольно невежливо улёгся перед гостями.
    
     — Повеселились, нечего сказать! — хмыкнул Одиссей, когда все трое, окончательно ошалев от диких событий ночи, выбрались из палатки. — Что же теперь делать?
     — Ты что, не слышал, что сказал гадатель? — удивился Нестор. — Пошли спать.
    
     Всю обратную дорогу Одиссей был удивительно молчалив.
     — Ты что? — спросил его Менелай. — Думаешь о предсказании?
     — Нет. Я думаю — куда девалась стрела.
     — Какая стрела?
     — Та, которую пустил часовой. Помнишь? Дело в том, что я её видел. Ни через какой вал она не перелетала. Она просто исчезла на моих глазах, не достигнув ограды; а я в это не поверил. понимаешь? Просто исчезла.
     — И что?
     — Я всю ночь пытаюсь понять, куда она исчезла. И не нахожу ответа.
    
    
    
    
    
     Книга шестая. СМАРАГД
    
     — Не слишком ли вы поторопились, сударь мой, Александр Андреевич, открывая коломенскую тайну?
     — Нет, поверьте мне, Николай Михайлович, сей историк заслуживает всяческого уважения. И потом: несколько переписанных старинных документов делу не повредят. Слава Коломны возвысится, если священное имя нашего града прозвучит в исторических трудах и в почтенном «Моквитянине». И знаете что? Прежде всего, это важно для самих коломенцев. Ибо внимательный взгляд «со стороны» поневоле заставит уважать и самих себя и своё прошлое.
     — Ага. И тогда градоначальник в Башню полезет…
     Изящный и просторный дом на Дворянской, торжественно глядящий на улицу пятиоконным фасадом. Посреди анфилады, в гостиной, у кафельного камина, в покойных креслах сидят двое. Хозяин, Александр Васильев, в изысканном чиновничьем мундире, с аккуратно подстриженными усами и бачками, будто только что пришёл из присутственных мест. Гость его, Николай Левин, облачён в добротный купеческий сюртук, при медали и золотых часах, украшен ухоженною бородою средних размеров, слегка седеющей.
     Вот входит хозяйская кухарка — свежая и дородная Катерина, и на столике рядом уже сияет серебряный самовар с тонкой фарфоровой посудой, а рядом с полупрозрачными чашками, чайником и сливочником алмазно сверкает маленький графин рома.
     — Ну и что вы имеете против нашего храброго градоначальника? — усмехнулся Васильев. — То, что он, наслушавшись бесед Иванчина-Писарева, вдохновился и начал раскапывать Маринкину Башню? Ну так это лишь свидетельствует о высоком образе его мыслей. Вместо того, чтобы воровать, человек устремляется в розыскания древностей, так что полицмейстер с нижними чинами вынужден извлекать его с глубины в двадцать аршин. Мы вот тут сидим с вами в тиши и приятности, а начальство жизнию рискует.
     — Да уж… — умиротворённо согласился гость, наливая себе чаю с доброй порцией рома и беря сахар «вприкуску». — Уютно у вас, Александр Андреевич… Красное дерево, кресла, диван вот этот, бюрцо… Паркет узорчатый, подсвешники бронзовые… У нас купчин глянешь: вроде и богаче, а всё не то.
     Васильев добавил в чай сливок, а ром налил в рюмку и прихлёбывал по очереди, между фразами:
     — Мы, коломенские дворяне, народ небогатый. Дело не в роскоши, а во вкусе; а вкус вырабатывается образованностию. Я не в укор вам говорю. Коломна — город купеческий, и торговля — дело нужное. Не всякий может пойти в бескрайнюю степь и гнать через неё огромные стада, сопровождаемый тысячью опасностей. Не всякий поведёт караван «коломенок», гружёных зерном, через коварные отмели. Но, согласитесь, Николай Михайлович, домашний обиход этих мужественных людей — первобытен. Невестка с утра бухается перед свекровью на колени и целует ей ручки. Все эти монгольские обычаи, обжорство и средневековая обстановка: сундуки, рубленые столы и прочее… Нет, в девятнадцатом веке надо жить как-то изящнее.
     Гость ухмыльнулся в ответ:
     — Но бывает забавно, когда наши берутся жить на дворянскую ногу. Нет, я предпочитаю, чтобы каждое сословие устраивалось по своему укладу. В конце концов, именно купечеству Коломна обязана сохранению драгоценной святыни. Повторюсь, Александр Андреевич, не слишком ли вы поторопились, передав копии исторических документов московскому писателю?
     — Оставьте ваши беспокойства. Иванчин — патриот коломенской земли и вполне заслуживает доверия. Он дворянин и масон.
     — Он из «этих»? Вы уверены?
     — да уж не сомневайтесь. Были времена, я сам баловался тайными науками, и знаю этот народ.
     — Но ложи ведь запрещены. И уже довольно давно.
     — Разумеется. Я думаю, что и его ложа давно «усыплена». Однако же лоск остаётся, я его сразу раскусил. Порядочность этого человека вне сомнений.
     — Но о «Смарагде» вы ему ничего не говорили?
     Васильев поставил чашку и рюмку на стол.
     — Господь с вами! Конечно нет… Боюсь, что он просто не вместил бы. Для кого-то коломенская тайна слишком сказочна, а для кого-то — слишком велика. И потом — Иванчин собирает для себя, а мы — для Священного Града. Вы только подумайте, Николай Михайлович: десятки, а то и сотни лет собирались наши хроники. Сколько поколений прошло знаменитых и безвестных историков, подобных таинственному иерею Сергию или мудрому Греку, чтобы накопить сокровища знаний!
     — Вы думаете, Сергий Коломнятин и Гречин — это не легенды?
     — Помилуйте, Николай Михайлович! Какие легенды? Это, несомненно, были живые люди; сохранились их автографы, сохранилась память о них. Верите ли: я иногда их вижу.
     Купец Левин чуть не подавился куском сахару. Он дрогнувшей рукой налил себе ещё чаю и воззрился на собеседника.
     — Что вы такое изволите говорить, сударь мой?
     — Только не смейтесь надо мною. Вам одному говорю, и знаю, что никому не расскажете, не ославите меня сумасшедшим.
     — Да о чём вы, Александр Андреевич?
     Васильев погладил бачки и уставился в камин долгим взором.
     — Вечерней порою, на границе дня и ночи, когда наступают таинственные коломенские сумерки, в полумраке раздумий и грёз мне бывают видения. Верите ли? — я точно наяву созерцаю их: молодого священника, русого, с пронзительными синими глазами; огненного монаха — черноволосого, черноокого, проницательного и мудрого. Они о чём-то беседуют со мной, что-то советуют мне. И временами, мне кажется, я понимаю их.
     Гость смотрел на хозяина тихо и зачарованно.
     — Удивительные вещи говорите вы, Александр Андреевич…
     Ещё бы не удивительные! Иногда я думаю: может, виною всему то место, на котором в 1827 году выстроили этот дом? Вы знаете, что я до сих пор храню в особом ларце вещи, обнаруженные тогда.
     — Я помню, помню…. Старинные оружия, сбруя, древние монеты и литые образки…
     — Не в этих ли вещах таится сокрытый магнетизм? Вот вы нынче говорили — уютно у меня. А сам я, признаться, чувствую совсем иное, как будто сижу на сквозняке. Видите — даже камин затопил. Здесь сквозит столетиями. И когда ходишь по дому, постоянно натыкаешься на чьи-то тени, по-моему — родные, милые тени. Они живут какой-то своей жизнью и не замечают меня. А иногда, быть может, и замечают…
     Какой-то шорох прошёл по соседней комнате и Васильев с Левиным застыли с открытыми ртами.
     — Вам, Александр Андреевич, отца Иоанна пригласить надо — сказал Левин, осторожно переводя дыхание — Очень сурьёзный поп и молитвенник хороший. О прошлом годе, когда у купца Суранова в доме призраки завелись, пригласили отца Иоанна, послужил он молебен — и всё как рукой сняло.
     — А не могли бы вы пригласить его на будущее воскресенье после обеда? — почему-то шёпотом спросил Васильев.
     — Конечно могу, — отвечал гость, также понизив голос.
     — Жалко с ними расставаться, но, по чести сказать, надо. Уж больно страшновато бывает.
     — Господи Иисусе! — оглянулся Левин. — Кто это у вас разговаривает?
     — Да кому разговаривать, помилуйте! В доме только мы да кухарка, но из неё и слова-то не вытянешь.
     Левин встал, прошёл в одну комнату, потом в другую…
     — Знаете что, сударь вы мой… Не надо ждать воскресенья. Мы завтра же ввечеру придём к вам с батюшкой. Как вы только живёте среди таких страхований? Я и дня не стерпел бы, честное слово. Сразу бы сбежал, куда глаза глядят. Да кто это всё говорит?
    
     Вот начало «Книги Смарагд»: древние предания о чудесах и знамениях и давних делах, бывших в землях коломенских от основания града сего.
    
     В лето от Сотворения мира 6655 и от основания Первого Рима 1900, а от Воплощения Господа Иисуса Христа 1147 в царствование Мануила Комнина, при Патриархе Косме Аттике приехал на Русь римский князь Яр-Коломан.
     А приехал он, когда на земле Муромской и Рязанской княжение изменилось…
     И встретился он со Святославом Ольговичем Муромским и сказал ему: «Не примешь ли, князь, меня в свою службу? Пришёл я из страны Римской, где гонят христиан за правую веру, был у Гезы Венгерского, был у Изяслава Киевского, но нигде не сыскал места. И хотелось бы мне в этой земле остаться. Стал бы я тебе верно служить и помог бы просветить язычников здешних».
     Говорит ему Святослав: «Добро, князь, принимаю тебя в свою службу. Ступай с отрядом к устью Москвы, где Стрый мой, дядя мой Ростислав сторожу основал. И сделай ты эту сторожу крепостью и тамошних язычников-вятичей крести».
     Дикий люд жил в тех местах. Землепашества не знали, а пропитание добывали охотой да грабежом.
    
     Незадолго до того отправился сюда из града Киева некий святой человек и проповедал здесь Христа. И так, прославляя Слово Божие и крестя многих людей, шёл он речным путём и вот приблизился к устью Москвы. Сходит на берег, где посёлок стоит, тыном ограждённый.
     А здешние думали, что он купец, соблазнились на крест его. И, не дав слово молвить, набросились на странника и убили. Потом обшарили тело, осмотрели лодью и говорят: «Согрешили мы, зря человека убили! Нищий он, ничего у него нет, а крест его — не золотой, а медный. Должно быть, не простой это был человек, а вещий, коли решился ехать в такую глушь. Давайте же тайно схороним его в лодье, со всем скарбом, а то как бы нам через него не пострадать».
    
     А когда пришёл Яр-Коломан с дружиной, было ему ночью видение. Явился тот праведный старец и указал место своей могилы.
     Наутро князь приказал схватить старейшин и говорит им: «За что убили праведника?» те стали запираться. Тогда он отвёл всех на тайное место и велел копать землю. Вот показалась лодья. И когда открыли её, видят — лежит в ней старик, точно живой, на груди у него крест горит, а в руках — Евангелие.
     Ужаснулись убийцы, пали Коломану в ноги и говорят:
     — Виноваты мы, согрешили и достойны смерти. Воистину — старец тот вещий. Ведь уже почти год прошёл, а тление его не коснулось. Горе нам и детям нашим!
     Но князь не стал их убивать, а приказал им креститься.
    
     И приняли они Святое крещение, а идолов своих изгнали в лес. Идолов тех семь, вот имена им: Сварог, Перун, Даждьбог, Велес, Хорс, Мокошь, Купало.
     И стали они в тех лесах деревами, так что от других дерев не отличить, и спят. Лишь иногда ночью подадут голос, застонут во сне.
     Только раз в году, на Иванову ночь, на Ивана Крестителя, собираются они на кремлёвском берегу и говорят у огня о том, что случилось. А кончится ночь — и уходят в лес и там засыпают.
    
     Спрашивал Яр-Коломан: «Знаете ли, древняя это земля? Кто здесь жил раньше?»
     И отвечали ему: «Земля эта очень старая, а жили здесь раньше великаны. И так они огромны были, что могли страшными каменными молотами перебрасываться от одной деревни до другой. А там, где молот упадёт, овраг разверзался.
     Но земля не смогла держать этих чудищ. Все они сгинули, истребилось даже имя их. А окрестные великие холмы — это их могилы. Бывает, река подточит берег — и огромные кости появятся; это кости тех великанов».
    
     И решил Яр-Коломан здесь утвердить крепость. Ископали ров и возвели вал и тын. С тех пор здешние племена стали прозываться — коломане, а река и град — Коломною. И, как основана крепость на том месте, где убит был святой человек, то и говорят, что город основан на крови.
     Над могилой старца-крестителя Яр-князь поставил рубленую церковь во славу Пречистого Спаса и в той церкви положил знак тайный над Коломной — Пояс тайный из илионского золота.
    
     Был ведь Илион-город на Скомане-реке, на Еллинском море. Его осаждали еллины десять лет, и взяли, и разрушили. Но не все илионские дружинники погибли. Часть их бежала, унося священное золото. Там был и заветный Пояс.
     И тот Пояс — заговорённый. Если владеет им добрый человек, тому он приносит удачу, а если плохой — с тем случается злое, даже до смерти, пока весь род не истребится или пока не избавятся от рокового сокровища.
     И Пояс тот — золотой, из семнадцати звеньев, а у каждого звена — свой камень. Вот имена им: адамант, смарагд, рубин, бирюза, хризолит, янтарь, маргарит морской, яшма, орихалк, аспид-камень, сапфир, павлиний глаз, коралл, аметист, карбункул, яспис, железный камень.
     И на каждом камне своя печать, а на печати свой зверь. Вот имена зверей: лев, орёл, овен, василиск, единорог, волк, барс, ворон, олень, бык, змей, гидра, дракон, голубь, конь, сфинкс, кентавр.
     С этим Поясом илионцы приехали в Латинскую землю и основали город Рим. А Яр-Коломан был из римлян. Он-то и принёс тот заветный Пояс в русский предел.
     С тех пор кто держал заветный Пояс, у того был ключ власти от Москва-реки.
     И жил долго Яр-Коломан и скончался он в лето 1151. и положили гроб его около храма, а Пояс остался в храме.
    
     ИЗ МЕМОРИАЛА ВИОЛЫ
     Август продолжает пророчествовать, как валаамова ослица. Сегодня он ворвался в гостиную и терроризировал нас всех рассказом об очередном видении. Он уверяет, что слышал в сенях, ведущих в сад, спор отца Сергия, того самого — из чумного 1654 года, — но уже годами десятью позже, с неким диаконом, отцом Николаем. Причём этот отец диакон уверял своего собеседника, что предание, рассказанное в книге «Смарагд» — неверно. Не могли тогда гнать христиан за правую веру, потому что раскол произошёл столетием раньше. И вопрос — был ли вообще Яр-Коломан. И Пояс илионский пришёл на Русь не из Первого Рима, а напротив, как раз из Второго, из Царьграда, вместе с Шапкою Мономаха. И, значит, «Книгу Смарагд» надо не сохранять, а всю начисто переписать, исключив безумные басни.
     На что отец Сергий ответил, грустно глядя в глаза своему собеседнику:
     — Что глаголешь ты, отче Николае? Нам ли, скудоумным, смывать хартии, не нами писанные? Дорогим веном заплачено за те книги, может — чьими-то узами, чьей-то пыткой или казнью смертной. Нам ли пересуживать своих отцов? Наше дело — передать книгу нынешним отрокам и юнотам, а уж они решат сами, когда войдут в возраст. Если осмелятся, и если будет на то воля Божия.
     — Призраки в саду — это что-то новое в истории нашего дома, — сказал Бэзил.
     — А что, призраки не в саду, а в стенах — дело привычное? — скептически спросил Марк.
     Бэзил пожал плечами:
     — В известном смысле — да. В последние месяцы я не могу отделаться от ощущения, что здесь есть ещё кто-то. Не далее как вчера мне показалось, что я видел в креслах у камина каких-то двух господ.
     Тут я вздрогнула.
     — А что это у нас Виола вроде как скисла? — ехидно спросил наблюдательный Фома.
     Тут я малость покраснела. Пришлось признаваться, что мне тоже какие-то непонятные беседы слышались.
     — Всё ясно, — сказал Фома. — Надо приглашать отца Николая из Богоявления-в-Гончарах. Очень толковый священник и молитвенник хороший, да к тому же в органы не завербованный, насколько я в этом понимаю. Молебен послужит — и всё кК рукой снимет.
     — Нет, Фома, — не согласился Марк. — Ты в Гончарах молебен закажи, а сюда бутылку со святой водой принеси. Мы уж сами покропим… Зачем зря подставляться? Надо конспирацию соблюдать.
     — Пожалуй… — согласился Бэзил. — А то ещё на работе мозги полоскать начнут.
     — Лагерь… — мрачно сказал Фома. — Вечно приходится какие-то компромиссы придумывать. Дома-то оно покрепче было бы.
     Тут Август упал в обморок. Ему опять что-то почудилось.
    
     …за стенами — выжженная солнцем троянская долина.
     Елена шла по берегу реки. Утренний Гелиос уже становился жарким и, когда она входила под кров деревьев, капельки влаги выступили на её мраморном лбу, и повеяло драгоценным маслом от золотых волос. Елена подошла к Скамандру и выпила воды из его прозрачных рук и умылась чистой водой. Тут налетел лёгкий солёный ветер с моря, и кожа её мгновенно высохла.
     И запах морской соли и священной смолы и светлой божественной кожи повеяли одной горьковатой волной — тонким дыханием Европы на сыпучем асийском песке.
     И вновь рванулся ветер: широко и резко, так что ветви зашумели, и гладь Скамандра пошла волнами.
     Где Елена? Неужели она провеяла видением?
     Да, горячий воздух мелькнул таинственным блеском, и вместо прекрасного призрака донёсся мрачный погребальный чад ахейского лагеря.
    
     — Август! — воскликнул Бэзил. — Что с ним опять?!
     И тут Марк вспомнил старика Ницше:
     «Кто борется с чудовищами, тому следует беречься, чтоб и самому не обратиться в чудовище. И если ты долго вглядываешься в пропасть, то пропасть также вглядывается в тебя».
     — Ты думаешь, Август слишком пристально всматривался в Бездну? — спросил мой дядя Бэзил.
     — Да, — ответил Марк. — И теперь в ответ она взглянула на него.
    
    
    
    
    
    
     Книга седьмая. СТЕНА
    
     — Почему они не сражаются? — спросил Приам, и когда царь обернулся, ветер широкой волной всколыхнул его тёмно-лиловый плащ, и шевельнул пряди белых волос и длиной бороды.
     Перед ним, за тяжким каменным парапетом, открывалась, точно обрыв, огромная долина: выжженная солнцем, вытоптанная конями и пехотой пустыня; лишь местами проглядывала бурая трава, и вдали вились деревца, там, где текла полувысохшая под неистовым жаром речка — Скамандр.
     Долина гудела от грохота дружин, топота коней, медного звона доспехов. Два войска выползали навстречу друг другу и должны уже были сойтись, но что-то произошло, рати остановились.
     — Подожди, царь, — сказал старик Укалегон, что сидел рядом. — Сейчас мы всё узнаем.
     — Как это?
     — Да очень просто. Я видел, как из нашего войска побежал вестник к воротам.
    
     И тут Елена взошла на Башню. И когда царица поднялась на Скейскую Башню, то все вдруг замолкли, поражённые, и с перехваченным дыханием провожали её взглядами, когда она шла к парапету. И даже гром войска словно бы стал тише, когда царица поднялась на Скейскую Башню…
     Европой веяли золотые волосы её, косы её, сложенные так, что невозможно было понять: где причёска, а где — золото украшений. Европой веяли и струились лёгкие складки одежд и даже сам её шаг. И даже асийское покрывало, которым она заслонялась от солнца, в её руках казалось иностранной вещью.
     Или нет, не иностранной… Ино-природной! Она была точно из другого мира.
     А кожа её пахла лёгким ладаном и ещё чем-то нежно-горьким, похожим на запах молодого вина…
     Когда же Елена подступила к парапету, Пинфой прошептал:
     — Как же она прекрасна… Даже у меня сердце сжимается волнением, а ведь я — старик, и давно уже угас во мне жар крови, а тело схвачено морозом годов, так что я и днём зябну, право слово.
     А Фимет ответил ему:
     — Нет, клянусь Афродитой, не зря там, в долине, сошлись наши с ахейцами. Невозможно осуждать бой за такую женщину! И непонятно, почему с таким терпением и упорством продолжается эта бесконечная распря. Поистине, красотою она подобна Бессмертным.
     — Красавица, красавица… О, если бы эта красавица возвратилась в Элладу! — добавил Антенор. — Да поскорее… Смерть она несёт нам и детям нашим страшною своей красотой.
     Меж тем Приам с улыбкой сказал царице:
     — Иди ко мне, дитя моё, садись рядом. Отсюда особенно хорошо видно поле сражения. Увидишь всех: и своих и чужих, и кровных, и близких… Что бы там не говорили, а передо мною ты — невиновна. Если уж кто виноват в этой бойне, так это Боги. Они наделили тебя сверхъестественной красотой. Они и пригнали сюда ахеян. Садись же и смотри.
     Елена уселась рядом, и такое бесконечное горе было в её прекрасных очах, что Дарданион тут же стал расспрашивать её, указывая в сторону данайцев, об именах вождей. И Елена отвечала ему сквозь слёзы.
     Они видели величавого Агамемнона, может быть, и не самого мощного воина среди ахейцев, но самого царственного.
     — Ахейцы — славные бойцы… — вздохнул старик. — Помню, как я в молодые годы, был во фригийских виноградниках, видел и фригийские колесницы, богоравного Мигдона и Атрея с войском (отца этого Агамемнона). Их стан располагался вдоль берегов Сангария; там и я находился, их союзник — подумать только! Славное было время… Мы готовились к бою с амазонками (страшная битва!), хотя войск тогда сошлось, конечно, меньше, не то что сейчас… Они видели кудрявого Одиссея, который был ниже Агамемнона на целую голову, но зато шире в кости, и теперь прохаживался перед войском, словно пышнорунный овен — могучий вожак овечьего стада.
     И тут Антенор вспомнил, как приезжало в Трою дружественное ахейское посольство (странно и вспоминать-то об этом!) и величественный Менелай был во главе его. Одиссей по сравнению с ним каким-то бирюком казался. Но стоило ему рот открыть — и голос раздавался как гром, и речи вились, точно вьюга. Никто с ним не мог тягаться в спорах и хитростях, да и сейчас, поди, не может.
     А вот огромный Аякс Теламонид, а вот — Идоменей-критянин — частый гость в микенском дворце. Нескончаемая череда сказочно могучих вождей…
    
     …На каменной лестнице раздался быстрый шорох шагов. Елена, у которой слух был острее, чем у стариков, обернулась к выходу, за ней глянули туда и собеседники, и вот явился вестник-Идей, легковооружённый, стремительный, как бы летящий. А в руках его горела блестящая чаша и золотые кубки; отсветы их играли в его радостных глазах.
     — Что случилось?!
     — Радуйся, царь! — воскликнул Идей, порывисто дыша и подходя к Приаму. — Троянцы и данаи приглашают тебя для принесения жертв.
     — Не понимаю! Для каких жертв? Почему сражение прекратилось?
     — Да оно и начаться не успело! Едва только войска начали сходиться, Гектор и Александр перемолвились, и Гектор остановил битву. Он крикнул данайцам, и они договорились, чтобы Александр и Менелай сразились один на один. Кто победит — тому достанется Елена и богатый выкуп.
     — Не знаю, верить ли тебе… Столько людей останутся живы и невредимы! А я-то зачем понадобился?
     — Тебя знают и те и другие вожди. Ты должен быть свидетелем принесения клятв. Уже готовят животных
     Старик поднялся. Глубокая тревога отемнила его лицо, левая рука бессознательно сжимала и разжимала полу плаща.
     — Колесницу! — бросил он дежурному, и. уставив невидящий взгляд прямо перед собой, пошёл к выходу на каменную лестницу.
     Шурша плащами и сандалиями, все, словно стая птичья, снялись и устремились Приаму вослед. Перестук шагов уходил, уходил вниз, и там, внизу, раздался топот подков, храп коней, грохот колесниц. Минута, другая, третья — и шум стал удаляться из Крепости.
    
     Елена осталась одна.
    
     В ослепительной белой накидке, в спасающей от солнца пелене, спадающей с головы и потоками струящейся до пят, она стояла посреди площадки, сплочённой из огромных каменных плит, округлых, плоских, истёртых. Она стояла, точно идол прекрасной богини, выточенный из белого мрамора, с очами из сапфира.
     И в этот миг она была настолько одинока, словно прозрачный купол накрыл Башню и отделил Елену и верхнюю площадку с опрокинутыми сиденьями, пурпурным покрывалом, брошенными подушками, от всей долины, от мира, от времени.
     Елена стояла лицом к лицу со Вселенной и они вглядывались друг в друга.
     — Неужели это я? — думала царица. — Неужели из-за меня — вся эта суета, гул, гром, отдалённый ропот войска? И тут, в долине, решается моя судьба?
     И тут душа как бы выступила из неё. Она взглянула со стороны на себя, на каменный пол с опрокинутыми сиденьями и подушками, но всё это казалось каким-то ненужным, и даже на свою красоту она смотрела чуждо и равнодушно.
     Вдруг она почувствовала движение — снизу кто-то рвался в невидимый купол — и ворвался: это её служанки и женщины Трои взошли на Башню. Нехотя Елена стала приходить в себя и, наконец, против воли — вернулась; прозрачная стена исчезла, Вселенная отвела звёздный поблескивающий взгляд, вновь возвратилось время, звук и пространство, и домашний запах Трои, и солнечный жар, и ощущение своего тела.
     О чём-то её спрашивали, но царица не слушала и не отвечала. Она смотрела на поле боя с таким напряжённым вниманием, что все невольно обратились туда. Говор умолк.
     Своими зоркими, словно у орлицы, очами, Елена видела, как меж двух отсвечивающих бронзой громад войска, едет царская колесница, лёгкая, блещущая золотом, крепкая, точно лук.
     Вместе с Приамом стоял Антенор. И пока они ехали, войска безмолвно провожали их взглядами от Скейских ворот.
     Колесницы остановились.
     Приам со спутниками сошли на землю.
     Елена видела, как Агамемнон и Одиссей выступили навстречу к ним.
     Приам указал на колесницу, ахейские вожди глянули в неё и о чём-то заговорили с троянцами. Елена догадалась, что в колеснице — жертвенное животное и священная утварь для жертвоприношения. Тут с обеих сторон подошли люди: цари, вожди, вестники — все сбились вместе, и сложно стало разглядеть что-нибудь, лишь изредка Елена выхватывала и понимала часть происходящего.
     Сверкала большая чаша, кубки. Это, видимо, смешивали вино, возливали воду на руки вождям. В руках Агамемнона плеснул золотой огонь — его меч; царь наклонился, отрезая пряди руна у чёрной и белой овец; его опять загородили — очевидно, частицы прядей раздавались участникам церемонии.
     Агамемнон поднял руки, возвышаясь среди спутников, словно скала. О чём он молится? И кому? Наверное — всемогущему Зевсу, зовёт его в свидетели клятв и грозит карой нарушителю договора…
     Опять царь вынул меч из ножен: все невольно отпрянули. Двумя точными движениями — сначала одному, потом другому — Агамемнон перерезал глотки овцам, животные бились на земле в смертных судорогах.
     Стали кубками черпать вино из чаши, возливать на землю в жертву богам.
     Войска смотрели на всё это в глубоком молчании. Приам что-то говорил — и своим, и чужим. И все тревожно слушали его призыв.
     Заколотых животных положили в колесницу. Приам и Антенор взошли на неё. Щёлкнул бич, и кони устремились обратно, в сторону Кремля.
     Воины следили за ними, пока старцы не доехали до тяжких илионских ворот.
     А потом Гектор и Одиссей перебросились парой слов (удивительно смотрелись они — связанные спокойной беседой!). Стали измерять площадку шагами: открылось небольшое поле; посреди него стояли Гектор Приамид и Одиссей. Гектор протянул свой хвостатый шлем, Одиссей что-то положил туда, и троянец начал встря-хивать тяжёлую бронзу.
     Зачем он это делает? Ах да, ведь верно — это жребии в шлеме! Наверное, будет бой на копьях, надо же решить, кто мечет первым.
     Гектор продолжал, отворачиваясь, подбрасывать жребии в шлеме, пока один из них не выпал. Но кто же будет бросать первым? Этого Елена не знала.
    
     Женщины, стоящие рядом с царицей, вдруг встрепенулись, закудахтали и побежали с площадки. Елена даже не поняла, что произошло, а это они испугались попасться на глаза старым вождям. Приам со свитой поднялся на Башню.
     — Ну, что там?– спросил он, подходя к царице. Голос его трепетал от волнения и быстрой ходьбы. На белой одежде видны были капли свежей жертвенной крови.
     — Пока только бросили жребий.
     — Ага! — воскликнул царь и подошёл к ней, стал рядом — не захотел садиться — слишком велико было напряжение.
     — Вот, выходят! — сказал Антенор непривычно звонким, чуть хриплым от волнения голосом.
     И в самом деле: там, на свободной площадке с противоположных её краёв, каждый — от своего войска — шли навстречу Менелай и Парис.
     Гектор и Одиссей приблизились сначала к одному, потом к другому, что-то сказал им — и разошлись.
     Бойцы остались вдвоём, один против другого. Чёрные глаза Асии и синие очи Европы взирали на них так, будто в этот миг решалась судьба ойкумены.
     Непривычно было видеть Александра в тяжёлой бронзе: обычно Парис бился среди легковооружённых воинов. В холщовом панцире, с накинутой на плечи барсовой шкурой, со страшным луком, он метался в первых рядах войска, поражая врагов издали.
     Но сейчас доспех облекал его с ног до головы, начищенная бронза, местами позолоченная, сверкала, как солнце, сверкали поножи, сверкал полированный панцирь, сверкал жуткий гривастый шлем, сверкал щит, сплочённый из нескольких слоёв дерева, кожи и металла. Это был доспех брата. Ростом и размахом плеч они были одинаковы, и оружие пришлось Александру под стать, словно для него и ковалось.
     А напротив стоял Менелай, снаряжённый в такие же латы, только ещё более роскошные, сияющие золотом.
     И лишь когда они стали сходиться, мягко, неслышно, точно два льва, Елена впервые со всей пронзительностью поняла, что это сходятся два её мужа. Каждого из них она знала почти как саму себя и умела понимать в единое мгновение: по одному повороту головы, одному слову, одному взгляду, и даже без слов и взгляда — по одному присутствию.
     И каждому из них она была обязана минутами такого блаженства, когда всё земное избывалось, и временами казалось ей, что она покинула землю и блуждает среди Бессмертных. И каждого она помнила сладостной благодарной памятью, даже Александра (и, может быть, — о позор! — в особенности Александра!).
     Любой из них отличался сверхчеловеческой мощью, эта сила, эта страстность, эта энергия — переполняла плоть; даже военные раны заживали на них мгновенно, быстрее, чем на боевых псах. Энергия била в них волшебным ключом, бурлила в крови, под упругой кожей, стучала глубоким пульсом, веяла щедрым теплом.
     И вот, один из этих людей должен был сегодня захлебнуться собственной кровью.
     Они сошлись.
     Когда Александр приподнял копьё, словно взвешивая, Елена поняла, что он будет метать первым. Парис размахнулся, тяжёлое древко взметнулось легко и свободно и, со страшной силой, сопровождаемое хриплым криком, вылетело из руки Париса, рассекая воздух пылающим остриём.
     Копьё ударилось в щит Менелая и пробило его.
     Торжествующий вопль вырвался у всех троянцев, будто сам Илион крикнул каменным горлом своим.
     А Елене показалось, что голубой купол неба расселся, треснул, точно египетское стекло, и оттуда, из бездны, хлынул чёрный космос, бесконечная звёздная жижа. Чернота в одно мгновение затопила её и помрачила сознание.
     Какое-то время она стояла, вцепившись в горячий от солнца камень, ничего не слыша и не понимая. Но вот, вместе с ощущением раскалённых валунов и горячего ветра, откуда-то, словно из глубины моря, стали доходить до неё крики отчаяния.
     Вдруг её широко распахнутые глаза снова стали видеть, и она поняла, что Менелай остался жив, копьё пробежало щит и засело в броне — видно попало в особо укреплённую часть панциря.
     Менелай с видимым усилием сломал вражеское древко и отбросил его. Парис закрылся щитом, ожидая ответного броска.
     — А ты не верила мне, царица, когда я говорила, что твои мужья будут сражаться один на один, — услышала Елена голос Кассандры.
     Сумасшедшая насмешливо глядела на неё тёмными виноградными глазами. Откуда Кассандра оказалась здесь, кто пропустил её? Впрочем, в таком напряжении никому не было дела до несчастной ворожеи.
     — Ну, кто был прав? — смеялась Кассандра.
     Царица глядела на неё, пронзённая болью. Казалось, что парисово копьё ударило Елене под горло.
     — Не переживай так, царица, — усмехнулась троянка, закутываясь в лёгкую пёструю одежду. — Ступай лучше к себе в опочивальню. Здесь уже ничего интересного не будет.
     И, напевая про себя, гибкая, стройная, танцующей неслышной походкой она удалилась прочь.
     — Где она так чисто научилась говорить по-нашему? — подумала про себя Елена. — И зачем идти в опочивальню? Бедная сумасшедшая, как это её впустили сюда?
     — Бросает!– отчаянно вскрикнул Антенор.
     Елена мгновенно взглянула во вне и едва успела заметить самый бросок. Менелай был сильнее, и копьё было тяжелее и ужаснее, Елена словно слышала стон пронзаемого воздуха. А затем был удар, от которого гром раздался, как в гулкую грозу.
     Копьё пробило и смяло щит, пронзило броню и швырнуло Париса наземь. Он лежал, то ли оглушённый ударом, то ли раненный, истекающий кровью, или…
     Ахейцы ревели.
     — Убит? — прошептал Приам.
     — Нет, нет! — разом закричали все. Парис шевельнулся, поднялся, шатаясь, вырывая, ломая копьё. Менелай с криком ярости и отчаяния бросился к врагу, добивать. Но не успел. Парис уже освободился от копья, уже выхватил свой меч. Загрохотали сдвинутые щиты и зазвенели клинки.
     Царица глядела на бойню, молясь неслышно:
     — О Сова-Афина! Дай мне силы отвернуться и не смотреть на всё это!
     Но богиня не отвечала.
     Бойцы расступились и начали мерно и жутко отбивать удары. Щиты гнулись и крошились, глухо звенели латы. Внезапно Менелай отступил, размахнулся со всей своей звериной мощью и ахнул мечом. Его удар должен был рассечь Александра надвое. Елена почувствовала, что сердце у неё зашлось от боли и дыхание прервалось.
     Но не выдержала бронза: обломки, визжа, брызнули в воздух, а Менелай остался стоять, оглушённый пустотой, сжимая бесполезную рукоять без клинка.
     Судьба его была решена. Парис бросился на Атрида, чтобы одним выпадом уничтожить соперника.
     Но каким-то чудом, инстинктом старого бойца, Менелай поймал его на встречном движении, чуть шатнулся в сторону, и Парис со всей силой ухнул в пустоту, провалился, упал грудью наземь, а Менелай ударил его сверху тяжким щитом. Нечем было добить оглушённого противника, и ахеец, вдохновлённый богами, внезапно схватил Париса за шлем, за кованый гребень и с поразительной быстротой поволок в свою сторону.
     Вой, рёв стоял над полем!
     Но и Александру Мойры благоволили сегодня. Вдруг лопнул кожаный ремень под шлемом у подбородка. Усилие Атрида было так велико, что он повалился и перевернулся на земле, сжимая рукой сорванный шлем. Парис же, когда его волокли, успел прийти в себя, и цеплялся руками за землю, за траву, и когда шлем слетел с головы, мгновенно вскочил и бросился бежать, понимая, что в рукопашной схватке ему не одолеть.
     Менелай метнулся за ним, крича от бессильной ярости; всё было напрасно. Лёгкий и быстрый Александр уходил от него, словно барс. Атрид едва успел добежать до середины поля, когда Александр уже скрылся в рядах троянцев.
     Царь ударил себя по коленям, застонал, упал на землю, стуча в неё кулаками. Потом, выплеснув неистовое проклятие, встал и побрёл к своим, понурив голову.
    
     Елена не знала, как дошла до сидения: её шатало, свет уходил из глаз. Она чувствовала себя так, словно её только что резали и зашивали на ней раны беспощадные и медлительные врачи. Что надо было думать?! С одной стороны, к счастью, оба живы. Но с другой — о ужас! — они ведь оба живы, а это значит, что невыносимая её мука будет продолжаться.
     — Хватит сидеть! Вставай, иди в свой покой! — повелительно сказала ей старая служанка её, ещё с микенских времён, увезённая с нею на том проклятом корабле.
     Елена глядела на неё, с трудом понимая. Почему это служанка оказалась тут? Да и она ли это? Не есть ли это Кто-то другой? Или, вернее — Другая?
     — Вставай, вставай! — с какой-то дивной угрозой звучали слова, и Елена, сама не зная, почему подчиняется, встала и отправилась вон, покидая горестную Башню.
     Спутница что-то говорила ей, но Елена не понимала, горькие чёрные слёзы накипали у неё на глазах, и сквозь слёзы, задыхаясь, она произносила проклятия Афродите, тщетно упрекая богиню за свою растерзанную жизнь
     В покоях было темно. Елена без света, по привычке, прошла в опочивальню — скорее броситься на постель, забыться.
     Вошла — и остолбенела.
     Посреди комнаты на богатом царском ложе сидел в полуприспущенной тунике Парис. Тускло озарённая светильниками комната была наполнена запахом благовоний. Парис целебной мазью покрывал свежую рану на прекрасной белой груди. Кровь уже остановилась, рядом на полу лежала отброшенная белая ткань, местами залитая свежей кровью.
     Елена чуть не задохнулась.
     — О, постылый — вырвалось у неё — Будь ты проклят! Ты не мужчина! Как ты смел придти сюда после такого позора?! На что ты годен, жалкий бессильный трус? Если не можешь покончить с Менелаем — так хоть бы умер, как подобает воину!
     — Что ты кричишь, как шальная? Ты что, не видела боя — спросил Александр, усмехаясь.
     — Видела! Но лучше бы мне ослепнуть!
     — По-моему ты уже ослепла. Потому что если бы у тебя были глаза, то заметила бы ты, что это был не худший бой в моей жизни. Мне стыдиться его не приходится. Менелай был на волосок от гибели. В первый раз лишь золотой запон на груди спас его, а так — он должен был умереть с первого удара. А когда меч у него разлетелся на куски — он же был в моих руках, и лишь благодаря Случаю спасся. Возьми я на треть ладони левее — и он был бы мёртв сейчас.
     Ну а что он не слишком красиво тащил меня по всему полю — что ж поделать! — в бою всякое случается.
     Ты что думаешь, ремень под шлемом у меня сам лопнул? Мне его развязали.
     — Кто?
     — Она, — отвечал Парис почти с ужасом, и отрешённая странная улыбка застыла в его очах и на губах.
     — Афродита?– содрогаясь спросила Елена.
     — Да.
     Елена молчала.
     — Это она перенесла меня сюда через наши ряды, я не мог идти быстро, я же ранен. Смотри: рана глубокая, а кровь остановилась почти мгновенно. И я не чувствую боли. А вот что я чувствую, так это почти нестерпимое желание любви. Если бы ты знала, как я хочу тебя! Как в первую нашу ночь, там, на Кранае.
     Не упрекай меня! Если бы мы сражались с Атридом один на один! Но здесь вместе с нами бились Богини. И если за Менелая была Сова, то за меня дралась Голубка — и как знать, кто победил! Если смотреть по внешнему — вроде бы Афина и Менелай.
     Ну и что? Подумаешь — заплачу выкуп! А завтра мы сойдёмся ещё раз. Но это завтра, завтра. А сегодня я не могу, сегодня я пьян любовью. Ну, иди же ко мне, неужели ты не видишь, что я теряю рассудок от жажды?
     И он стал расстёгивать фибулы на её одеждах, и целовал её лицо, шею, грудь.
     «О горе! — думала Елена. — Ну почему я не могу противиться ему? Это же почти пытка! Ах, если бы я могла любить его свободно, не испытывая этого стыда, этого позора! Мне кажется, что такой день уже был, и не один раз… Сколько же это может повторяться? Милый, милый… Ну ничего, завтра всё решится… Завтра, завтра… О, скорее бы завтра!»
    
     Завтра не будет, Елена. Завтра замкнётся круг, и всё начнётся сначала. В эту самую минуту, когда вы с Александром обнимаете друг друга, когда ты покрываешь поцелуями его свежую рану, один из лучших стрелков троянского войска уже послал предательскую стрелу в данайский стан.
     Клятвы нарушены чудовищным кощунством. И там, за стенами, уже идёт бой. Но вы не знаете этого. Вы скованы Эросом, вы ласкаете друг друга, и тела ваши горят, и Любовь веет меж вами огненным ветром, оставляя на губах горький привкус…
    
    
    
    
    
    
     Книга восьмая. СМАРАГД
    
     Нет, не сон это был… Самого-то себя зачем обманывать? Но тогда что это было? А я думаю — вот что. Фома мне рассказывал, (а уж ему-то в этих вопросах можно верить), что после смерти душа обретает возможность мгновенного перемещения. Не надо никаких документов оформлять, унижаться в ОВИРах, толкаться в очередях, чего-то кому-то доказывать. Захотел, к примеру, увидеть Святую Землю, или римские древности, и раз! — ты уже в Ершалаиме или у Колизея.
     — Вот чего я в толк не могу взять, — говорил мне Фома, — отчего после смерти всех так тянет к своему телу? Суетятся около трупа, людей пытаются беспокоить, руки заламывают. Чего стенать-то? Во-первых — всё равно тебя никто не услышит, да хоть бы и услышали — делу уже не поможешь. Во-вторых — что за удовольствие пялиться на свой прах? Или мотаться по тем местам, где ты страдал? По-моему, это просто дурь, вот и всё. Нет, Август, я, если помру, и если будет на то воля Божия, лучше погляжу напоследок на те реликвии, в которых заключена душа Европы. А уж потом — будь что будет!
     И если Фома прав, то я, наверное, помер этой ночью, или со мной приключилось что-то вроде клинической смерти. Во всяком случае, я начал перемещаться во времени. Причём, перво-наперво, увидел я свой прах. Картина, граждане, довольно неприятная… Сведённый судорогой труп запущенного молодого человека: волосы дыбом, руки и ноги некрасиво раскорячены из-под простыни, голова запрокинута, рот разинут, глаза закатились.
     И, то ли из чувства брезгливости, то ли повинуясь какому-то внутреннему порыву, я отступил, но не в пространство, а во время. И жутко было, потому что находишься всё в той же треклятой Коломне, но при этом паришь по временной вертикали бесплотным духом.
     Увидел я тёмную церковь из огромных брёвен, всю в каких-то пристройках, внутри совершенно похожую на пещеру или подземелье, оттого, может быть, что день близился к вечеру. Лишь отдельные огоньки лампад виднелись во мраке, смутно рисовались притворы и галереи, и в одной из комнатушек отворена была дверь.
     Горело несколько свечей. Похоже, это была ризница: по стенам глухо отсвечивало цветное шитьё. Двое стояли посреди комнаты, у открытого ковчега — священник и князь. По-моему — тот самый князь, который основывал Город, который видел разрытую могилу и ладью с нетленным телом старца-крестителя. Выходит — Яр-Коломан действительно существовал? Получается так. Вот же он перед моими глазами; золотой отсвет, льющийся из ковчега, играет на лицах князя и священника, прячется в тёмно-серых складках подрясника, поблескивает в шитье багряного плаща!
     Что это там в ковчеге? Какая-то золотая змея, свёрнутая клубком. И по бокам этой змеи мерцали драгоценные камни. И тут в голове у меня взревело страшным бронзовым хором: ИЛИОНСКОЕ ЗОЛОТО! Да, это был Пояс власти. Какая-то сила исходила из него, мощь, которую, наверное, не почувствуешь телесно. Да ведь я же и не был в теле. И вдруг душа моя ощутила, что её втягивает в этот Пояс, словно в тугой водоворот. Всё пространство стало зыбким, оно изменялось и струилось, лишь только Пояс оставался на прежнем месте. Он мерцал, словно груда углей в чугунке, а вокруг этого тлеющего мерцания кружился и дыбился водоворот.
     Мгновенно обветшал храм, который пожрал огонь: вокруг выросли стены из пламени, рассыпались, рухнули, превратились в чёрный пепел. А потом вместо него воздвигся каменный ковчег: тяжёлый и тёмный собор, с низким сводом, похожий на катакомбы.
     Чьи-то руки проникли в ларец и взяли золото, словно тяжёлый сверкающий ком. Потом мелькнула княжеская свадьба, а дальше серо-стальной мозаикой выстроились кольчуги и полированные шлемы засверкали, словно глыбы льда, и прошумели расшитыми коврами грозные лики хоругвей. Белокаменный храм рассыпался и вместо него выстроился новый, потом рухнул и снова поднялся — с огромным подкупольным пространством, откуда сквозь ладан прошли золотые полосы света.
     Полыхнули отсветы пожара в окнах, потом засверкали краски на стенах, иконостас поднялся и вскипел драгоценными образами.
     И вновь пошли непрерывной чередой: Литургии, вечерни, фимиам, огни свечей и лампад, и ратники в кольчугах и наборных бронях.
     И снова таинственный Пояс возлёг в кипарисовый ковчег, светящийся, словно кусок солнца, и древний, будто кости вымерших великанов. И юный князь воссел на трон — в алом, расшитом золотой нитью плаще, в княжьей шапке с каменьями. Тут послышался иноземный говор латников. Я оглянулся и увидел того же князя, но уже в возрасте, со скорбным лицом и слепыми очами.
     А потом вошёл царь, похожий на хитрого греческого басилевса, с пронзительным взглядом больших глаз, хищным носом и таящейся в бороде зловещей полуулыбкой. Рядом с ним была его супруга — высокая, похожая на раззолоченную византийскую статую, с грозным и величавым ликом.
     Зашептали пергаменты, зашелестели книжные страницы — и храм наполнился книгами, драгоценными реликвиями, частицами святых мощей.
     И другой царь пришёл, а вслед за ним провеяла беглая иноземная речь и вдруг не только храм, а весь Кремль оделся в каменный багряный кирпичный плащ, в алый венец с нарядными зубцами башен.
     И все они присягали Поясу власти: все эти великие князья и цари. Все они творили обеты над кипарисным ковчегом. Но последний царь, с чёрным ликом ангела из Апокалипсиса, с невыносимым взглядом выпуклых глаз, крючковатым носом и надменным ртом — он не стал присягать, он отрёкся. Чёрная волна ужаса накрыла Коломну, ночь ухмыльнулась кровавым отсветом, клацнула отрезанной собачьей головой.
     И тут вдруг вся Коломна поехала, потекла вокруг раздробленными отблесками Илионского золота, заструилась горьким дымом пожарища. И в этом дыму возникли предо мною стены другого древнего храма, глыбистого, как допотопный зверь. Тут послышались мне какие-то страшные непонятные заклинания, и вдруг увидел я прямо перед собой в этом душном дыму, в этом тёмном храме — чёрный подиум, и на нём — чёрный гроб с чем-то знакомым и невыразимо ужасным.
     Холодный пот мгновенно охватил меня всего, словно кто-то из ведра водой окатил. И дыхание ужаса подняло меня, будто из могилы — и швырнуло.
     Очнулся я на жестковатом ковре у кровати, внизу, в другой комнате. На кровати находились Виола с Эйреной, встрёпанные, сидящие в прабабкиных ночных рубашках и ошалело хлопающих на меня глазами.
     Я же полусидел около, на ковре, и выл, держась за голову.
     — Заткнись! — заорала Виола, так что стёкла зазвенели. Я заткнулся, но голова всё равно болела, и всё тело тряслось, как будто я ехал на мотоцикле.
     — Я, конечно, догадывалась, Виткевич, что ты дурак, — менее громко, но очень сурово сказала Виола. — Но я просто не предполагала, что ты дурак в гомерических размерах. Сначала ты вопишь, как я не знаю кто, потом открываешь нашу дверь собственной башкой, затем врезаешься в кровать порядочных девушек, будучи при этом в одних трусах, и одновременно ревёшь, как бугай. Ты можешь объяснить, что всё это значит?
     — Не знаю!.. — завыл я, держась за голову.
     В дверном проёме показалась почтенная фигура Бэзила, облачённая в щегольскую пижаму.
     — В чём дело? — мрачно спросил хозяин дома.
     — Августу, похоже, кошмарный сон приснился, — предположила Виола, глядя на меня, как пролетарий на буржуя.
     — Дурдом, — мрачно произнёс Бэзил. — Дурдом на выезде. ночной сон безнадёжно испорчен. Пойду выпью пару рюмок коньяку, если это поможет, конечно. Чёрт знает, что такое! — и он хлопнул дверью.
     Ирэна молча выпросталась из-под одеяла, подняла меня, посадила на кровать, сама забралась обратно и приказала:
     — Ну, выкладывай, что видел.
     Я как мог, рассказал ей про Яр-Коломана, Пояс власти и великих князей.
     — Всё ясно, — сухо сказала Виола.– Это он Марка наслушался. И как мы его, дурака, допустили до этого?
     — Погоди. Тут дело сложнее. Тут разобраться надо.
     И я почувствовал на себе взгляд, от которого стало как-то нехорошо, как будто меня поставили в рентгеновский аппарат.
     Ирэна опять выпросталась, поставила меня по стойке «смирно», и к удивлению моему принялась водить вокруг меня ладонями, не прикасаясь. Поводив несколько секунд, она остановилась. Лицо её сильно изменилось при этом: глаза расширились, на лбу выступил пот, и она, кажется, слегка побледнела.
     — Не может быть, — пробормотала она. — Не может этого быть! — и опять продолжила свои пассы, периодически бормоча, — Да ведь не может этого быть!
     — Ты о чём? Что с ним?
     — Невероятно. Я сейчас просто с ума свихнусь.
     — Да что такое?
     — У него нет внешней оболочки.
     — Как это?
     — Да так. Просто-напросто нет. Вообще нет.
     — Да хватит мне тут заливать! Этого не может быть. Это бывает только у покойников.
     — Попробуй сама.
     Виола встала на коленки в постели и тоже закрутила руками, но недолго. Секунд через десять у неё желание крутить пропало, глаза почему-то полезли на лоб, ноги подкосились, и она произнесла внезапно осипшим голосом, изумлённо и с оттенком непонятной радости натуралиста-первооткрывателя:
     — Зомби… Ну, ёлы-палы!.. Ну ты, Виткевич, даёшь…
     — Ложись-ка в кровать, — приказала мне Ирэна.
     Виола покосилась на меня и слегка отодвинулась:
     — Боязно как-то… Кто этих зомби знает…
     Ирэна хмыкнула в ответ:
     — Что-то юмор у тебя больно чёрный. Полезай, говорю!
     Залез я под одеяло… Справа от меня возвышалась Виола, слева — Ирэна. Полежав с минуту, я постепенно перестал дрожать, (не то чтобы совсем, но, по крайней мере, зубы стучать перестали), и прохрипел:
     — Что со мною?
     Ирэна поглядела на меня с материнским сожалением.
     — Видишь ли, Август, дружище… Как бы тебе это доступнее объяснить?.. Ну, в общем, у всех нормальных людей вокруг тела есть некая невидимая оболочка, астральная шкура, так сказать. Это вещь чрезвычайно необходимая. Она защищает человека от невидимой духовной энергии, прежде всего — отрицательной энергии, которой наполнен мир. Если человеку эту шкуру пробить, он начинает болеть, может даже умереть иногда. В народе такое явление называют сглазом.
     — Так меня, выходит, сглазили?
     — Нет, Август, ты не понимаешь. Сглаз — это дырка в астральной оболочке. Её, в принципе, можно залатать; она и сама может затянуться. Но у тебя не прорыв этой невидимой кожи. У тебя вообще её нет. То есть ты плаваешь в космической энергии, во всей этой духовной жиже без всякой защиты. Это означает почти мгновенную смерть; и чего я никак понять не могу — почему ты до сих пор жив. Нет, тут не внешнее враждебное влияние, тут как будто взрыв какой-то изнутри.
     — Взрыв? — пролепетал я, и вспомнил чёрно-зелёный шар.
     — Так… А ну давай колись! — сурово сказала Ирэн.
     Тут я выложил им всё — про фаустовы реторты, про Елену, про выстрел у егорьевского собора, про чёрно-зелёный взрыв и про Гермеса.
     — Да-а… — констатировала Виола. — Ну и мерзавец, прости Господи. Мало того, что он с ума спрыгнул, он ещё и нас хотел провести.
     — Я же тебя предупреждала! — с надрывом и болью говорила мне Ирэн. — Разве можно лезть в духовный мир с чёрного хода, заниматься всем этим колдовством? Колдовство вообще — грех, а колдовство без подготовки и самозащиты — это просто дурь.
     — А вам можно? — встрял я.
     — И нам нельзя. Но мы-то хоть это понимаем. Мы хоть и грешим иногда, но с опаской и против воли. Мы-то люди крещёные. А ты мотаешься по космосу как… сам знаешь что в проруби. Вот и результат.
     — Что же теперь делать? — прошептал я.
     Ирэн тяжко вздохнула.
     — Поворачивайся на бок. Сосредоточься, Виола. Я попробую обработать ему голову, сердце и лёгкие. А ты возьмёшь позвоночный столб, печень и почки. Надо хоть какую-то оболочку ему создать, хоть слабенькую, хотя бы над основными жизненными центрами.
     — Я не смогу… — заныла Виола с каким-то детским испугом. — Нет, я не смогу!
     — Слушай, прекрати это. Соберись. Нельзя же его так оставлять, помрёт ведь. А одной мне не справиться. Ну что, берёмся?
     Пыхтя от напряжения, они наставили на меня ладони и начали водить ими так, что у меня в голове закружилось. Минут через пятнадцать Виола не выдержала:
     — Я уже больше не могу! Я устала…
     — Помалкивай! Надо хоть немного закрепить. Всё ползёт, чувствуешь?
     — Ничего я не чувствую! — ныла Виола. — Я устала! Не могу, умру сейчас!
     Ирэн вскипела.
     — Знаешь что?! Видишь в углу прадедушкина трость с чугунным набалдашником? Возьми её и тресни набалдашником Виткевичу по балде.
     — Ты что?
     — А ты что? Проломить ему голову боишься, а без помощи оставить не боишься? Подбери сопли, сосредоточься и выкладывайся давай. Потерпишь минут пятнадцать, не помрёшь. Зато Виткевича спасём. Ну, приналяжем? Ещё немного осталось.
     Тут чего-то начало меня покалывать, жечь слегка, но не больно, а даже скорее — приятно. И с неудержимой силой захотелось мне спать. За окошком затеплилось розовое зарево восхода, а у меня в голове начался туман, как вечером, и в этом кружении, лёгкой мгле, начало мне чудиться и казаться.
     И увиделся мне — ясно, кажется рукой можно дотронуться — батюшка в подряснике за столом. Перед ним лежала огромная книга, рядом стояла глиняная двугорлая чернильница, и этот человек удивительно ловко и красиво переписывал из книги в тетрадь обглоданным гусиным пером. Потом он отложил перо на специальную подставочку, потёр пальцами усталые глаза, обернулся и поглядел на меня сочувственно и ободряюще. И как будто он даже видел меня…
     Потом отвернулся, закрыл чернильницу, закрыл тетрадь и закрыл переплёт книжного бронтозавра. Я видел отца Сергия, а книга, должно быть, — великая «История Троянская». Она захлопнулась, словно тяжёлый ковчег с Илионским золотом.
     Илионский пояс из темноты стал посверкивать, и багряный кирпичный Акрополь стал каменеть, становиться гранитным, выкладываться, выстраиваться циклопической кладкой. И солнце закипело, и оружие загремело за стенами.
     А потом наступила тьма.
    
     …Чай мы пили втроём, Бэзил ушёл куда-то. Девчонки сидели в каких-то невероятных прабабкиных пеньюарах, настолько изящно жеманясь, что я только хлопал глазами — то в одну, то в другую сторону.
     Тут раздался звонок.
     Виола вышла из комнаты и вернулась вместе с Фомой.
     — Ты что в такую рань, «доминус Хома»? — спросила Ирэна не без иронии. — Не спиться?
     — Дык…– ответил наш высокий патлатый друг, разведя руками. Чёрная водолазка его была в каком-то пуху. Фома сел, сутулясь, и в очах его таился беспокойный вопрос.
     — Чай будешь?
     — Дык…
     Пока Фома объяснялся жестами, Виола уже налила ему. Фома сунул в рот горячий тост и принялся хлебать чай, тревожно поглядывая на присутствующих.
     — Тебе что, Дмитрий Шемяка приснился? — спросила Виола. — Чего ты, вроде Августа, вибрируешь? Марка наслушался?
     — В известном смысле… — отвечал Фома, прожёвывая. — Но я не из-за «Смарагда» беспокоюсь.
     — Тогда в чём дело?
     Фома закатил глаза, потом потупился и тихо произнёс:
     — Я вижу здесь по крайней мере две проблемы. Первая: в Коломне что-то происходит. Я не знаю, в какой степени это связано со «Смарагдом», но определённо есть нечто загадочное в духовной атмосфере последних дней. Вторая: выясняется, что семейное прошлое нашего тесного дружеского, хм, так сказать, коллектива — гораздо более темно, чем представлялось ранее. Тут, понимаешь, такие скелеты из шкафов вылезают, что надо бы собраться и мм… ну, как-то определиться на будущее, что ли. Сделаем вид, что ничего не произошло, или как?
     Ирэн поглядела на него очень серьёзно:
     — Давай, Фома, отвлечёмся от скелетов. Лучше вернёмся к тому, что в Коломне что-то происходит. Что?
     — Так. Перво-наперво — время у нас какое-то странное. Субъективно — очень тревожное ощущение. Раньше хронос был единым размеренным потоком. А сейчас оно, время то есть, стало разорванным, жидким, и в этой жидкости появились концентрированные сгустки, плотные, вязкие. Взять хотя бы наше вчерашнее собрание.
     — А что? — удивилась Виола. — Собрание как собрание.
     — Ты, Ирэна, с ней согласна?
     — Да нет, не совсем.
     — Вот и я не совсем. Сидели мы немного, а сколько всего напроисходило! И весь вечер я очень ясно чувствовал, что мы лицезреем только поверхность событий, а внутри время бурлит своей неведомой жизнью, как винная брага в огромной бутыли. Вы, конечно, можете сказать, что мы напились, да ещё Бэзил с Марком накурили — хоть топор вешай. Но Бэзил с Марком всегда курят, и напивался я не в первый раз. Что я — шампанского, что ли, раньше не пил? А вчерась я не то что трезвый был, но себя, по крайней мере, не забывал. И при этом имел совершенно чёткое ощущение, временного сгустка, вроде прозрачной капсулы.
     — Как на картинах Леонардо, — возник я.
     — Точно! — загорелся Фома. — Ведь верно же! У него все картины — словно отдельные капсулы.
     — Похоже на космический корабль, — продолжил я.
     — Да! Такой маленький уютный мирок, он несётся с бешеной скоростью, по сторонам только созвездья мелькают, а внутри — спокойно, идёт своя жизнь, и всем наплевать — что там снаружи.
     Ирэн прервала его, постучав ложечкой о чашку.
     — Об искусстве вы поговорите потом. Что ещё?
     — А ещё — усилились у меня предвидения. И среди бела дня голоса слышатся, гул какой-то. Вы скажете, что я спятил. Но вот вам, пожалуйста, пример. Дня три тому, увидел я ночью, что помогаю своей тётке Марии (что тебе укол делала, Август), пожар тушить. И вот, представьте, в эту самую ночь у Ивановны платяной шкаф загорелся без всякой видимой причины. И кто же из нас спятил — я или тётка Мария?
     — Одуреть можно — сказала Виола.
     — Как вы хотите, а неладно что-то в нашем датском королевстве. То ли у нас пространство за пространство захлёстывает, то ли ещё что. Но иду я позавчерась по Щемиловке, тихо иду, никого не трогаю. Собрался через Пятницкие выходить, а потом думаю: куда это я? Там же дорога перегорожена. И направился, как ни в чём не бывало, по Кремлёвской. Налево поворотил, зашёл снаружи до Пятницких и вижу — против них стенка торговых рядов обвалилась. Как я мог знать об этом заранее?
     Нет, господа, воля ваша, а я скажу — дело нечисто. Похоже, завёлся у нас медиатор, посредник, так сказать, и через него творится в Коломне полтергейст какой-то (или хрен его знает, как назвать — неважно это!). Хреновина какая-то творится, короче говоря, в общегородском масштабе.
    
     Мы втроём переглянулись. Фома мрачно спросил:
     — Чего это вы коситесь? А ну выкладывайте карты на стол.
     Виола ему рассказала. Только про Елену умолчала, и правильно сделала.
     Фома голову подпёр и погрузился в глубокую задумчивость. Думал он несколько минут, а потом сказал:
     — Такой пакости в Городе уже давно не было. Со времён Маринки Мнишек по крайней мере. И что вы хотите думайте, а я эту пакость прекращу. У меня Донская икона имеется, махонький образок, большая редкость. Так вот: завтра же я с этим образком за пазухой обойду весь Кремль, а если успею, то и весь Город. А тебя, Август, — сурово добавил он, — я окрещу. Ты уж там как хочешь вертись, а я тебя окрещу, как Бог свят, окрещу. И вот тебе в этом моё твёрдое слово.
     — Погоди, Фома, — затрясся я. — А как же Книга?
     — Шут с ней, с книгой, спасение души дороже. Что хлопотать о Трое? Её, Трою, уже давно разрушили, и Коломну из-за этого рушить не стоит.
    
     Теперь уже Эйрена пустилась в размышление, а мы с Фомой тем временем препирались. А когда умолкли, Ирэн сказала:
     — Надо колдануть.
     — Чего? — не понял Фома.
     — Надо поколдовать малость, доминус Хома. В целом я с тобой согласна, друг ты наш сердешный. В одном только я не могу согласиться. Насчёт Илиона. Нет, Фома, так не годиться: сожгли город — и можно забыть. Этак через тысячу лет и про Коломну скажут — наплевать и забыть. Ты, Фома, не должен допускать случайность. если Троей в наших краях отдаёт — это неспроста. И надо сначала разобраться, в чём тут дело, а не хватать икону, чтобы носиться вокруг Города. С иконой пройтись ты ещё успеешь. Дай сначала выяснить, что к чему.
     — Чего выяснять?! — горячился Фома. — У него натуральное бесовидение. Крышу снесло, да ещё и некрещёный. Вот и лезет всякое.
     — Нет, Фома, — не согласилась Виола. — Тут сложнее. Сам Гермес явился.
     — Наивные олухи! — настаивал одухотворённый Фома. — Поддались наваждению, прелести бесовской! Что вы, как малые дети, в бирюльки играете? Купились на античность! «Красота, красота, — всё твержу я». Ха! «Древний пластический грек»! «Под портик уходит мать Сок гранаты выжимать»!
     — Угомонишься ты или нет? — перебила его Виола. — Дай Ирке сказать.
     Ирэна всмотрелась в глаза Фомы очень внимательно и сказала тихо и внушительно:
     — Я бы, Фома, не стала всё списывать на чрезмерное увлечение Августа античной мистикой. Если бы дело было в одном человеке! Но ты же сам говоришь, что волна идёт по всему Городу, а я скажу, что положение ещё серьёзнее. Если уж мы заговорили о субъективных ощущениях, то я совершенно определённо чувствую, что где-то произошло несчастье. Людям надо помочь! Но для этого надо как минимум знать — кому требуется помощь. Давай договоримся так: этот месяц мы всё выясняем своими средствами, а если не получится, призываем тебя с твоей «тяжёлой артиллерией».
     Фома поразмыслил.
     — Идёт, — согласился он. — Но не больше, чем месяц.
     — С этим ясно… — Ирэн откинулась в кресле и закрыла глаза. — Теперь у меня к тебе другой вопрос. Ты говорил о скелетах в шкафу… Что ты имел в виду?
     — Но это же очевидно! Ясно, как день, что семейный уют нашего тесного дружеского коллектива — это фикция. Оказалось, что старшее поколение что-то скрывает от нас. И скрывает, видимо, не без основания. Их можно понять. Нас же берегли, прятали от греха подальше ненужную информацию. Но теперь вот выплывают некие факты, расписные, так сказать, на простор речной волны.
     Причём опять-таки особо конкретного ничего нет; но на уровне субъективных ощущений очень даже чувствуется этакий дискомфорт.
     — А что мы, собственно, имеем? — спросила Виола, (солнце играло в её волосах, а ля Уильям Моррис).
     — То есть как это «что»? во-первых, Бэзил. У него классный имидж был: «секретный физик», мастерит какую-то неопознанную фигню на почтовом ящике, ракеты что ли; весь из себя такой респектабельный, для Виолы — добрый дядюшка, для моей семьи — свойственник, для всех нас — радушный хозяин.
     Далее Марк. Тоже весь из себя такой респектабельный, тоже какой-то электронной фигнёй занимается; полиглот еврейский и к тому же коллекционер.
     Между ними — бескорыстная дружба мужская.
     Радушный Бэзил пригрел у себя Ирэну (через Виолу), а также меня и Августа.
     На поверку всё это оказывается видимостью.
     Похоже, Бэзил привечает Ирэну не из радушия, а по каким-то иным причинам, истоки которых теряются во временах «культа личности».
     Между Бэзилом и Марком особенной дружбы нет. Но их что-то связывает, и это «что-то» очень похоже на общее преступление.
     Марк оказывается не только еврейским «пылеглотом», но личностью очень крепко себе на уме, и в довершение всего тайком бегает в церковь, что вообще из ряда вон — при его-то закоренелом прагматизме.
     И у него к Ирэн — тоже особый интерес, также уходящий во тьму прошедших эпох. Откуда это — одному Богу известно. Здесь альтруизм ни при чём.
     Далее. Митяй — талантливейший коломенский поэт первой половины XX века — оказывается жертвой чьего-то доноса. Затем выплывает Орден святого Кирилла Иерусалимского, Целер, хиромант, и прочие малоизвестные товарищи. Среди них — Марк, который, оказывается, не просто коллекционер, а Хранитель коломенских древностей.
     И главное — о чём ни заговоришь — постоянные недомолвки, умолчания, тайны мадридского двора. Вообще-то говоря, мы на особую ясность претендовать не можем… Ну Виола ещё туда-сюда, а я, например, или, тем паче, Август, вроде бы не должны возникать и требовать особого к себе отношения.
     А с другой стороны — мы же ведь всё-таки достаточно близки. В конечном счёте — в друзья никто никому не набивался. И если уж ты притаскиваешь Августа в дом с ледяной переправы, если меня в гости зазываешь, если приручаешь Ирэну — ты же ведь берёшь на себя какие-то обязательства?
     Ведь если даже кошку приручишь или щенка — и то ответственность большая. А тут не кошка, не собака, тут — человек. Даже несколько человек.
     Теперь спрашивается: как нам со всем этим жить? Притвориться, что мы олухи и ничего не видим? Так сами же старики и догадаются, что мы лукавим. Надавить на них, чтобы выкладывали свои камни из-за пазухи? Ох, чует моё сердце, что из этого тоже ничего хорошего не выйдет…
    
     Эйрена, не торопясь, налила себе чашку крепкого чая, выпила, так же неторопливо, а затем резюмировала:
     — Я полагаю так. Идти на конфликт и требовать срывания всех и всяческих масок нам нет никакого резона. Не знаю, как другим, а мне здесь нравится. Нравится мне и этот камин, и этот полированный паркет, и старинная добротная мебель а ля готик, и прекрасный ампир, картины в рамах, столовое серебро и фарфор. Кроме того, я люблю Виолу и вовсе не намерена лишаться её общества. Мне нравится пить с Виолой чай из гарднеровских чашек и слушать звон напольных английских часов. Короче говоря, мне нравится весь этот дом со всеми его призраками.
     При всём этом терпеть унизительные недомолвки и «тайны» у меня тоже нет особого желания. Если в доброй старой Англии скелет в шкафу стоит, и о нём не принято говорить, то при этом все, корму надо, знают историю данного скелета.
     Поэтому надо ненавязчиво дать почувствовать нашим старым конспираторам, что все их безобразные загадки нас не устраивают. Думаю, у Бэзила у первого зашевелится совесть, и он сам всё расскажет без понукания. Если же нет — у нас есть шанс что-то узнать самим…
     Ах, эта поэзия старинных коломенских домов! Я чувствую: эти вещи — живые. Может быть, есть смысл их самих порасспрашивать о прошлом?
     А Трою мы разъясним. Я сама, лично это дело расколдую.
     — Запомни, Ирэн, я даю тебе месяц! — сурово сказал Фома.
     — Отлично! — засмеялась она, и в её смехе звенели серебряные колокольчики Ренессанса.
    
     Но прежде, чем что-то начало разъясняться, прошёл не месяц. Минуло гораздо больше времени.
     А пока мы пили чай и говорили о том, сколько ужасных и пленительных тайн хранит в себе этот Город. И вот уж вечер наступил, и в его туманном сиянии кирпичный акрополь стал каменеть, выстраиваться циклопической кладкой. И слышался отзвук оружия и отзвук эллинской речи…
     А потом наступила ночь.
    
    
    
    
    
    
     Книга девятая. НОЧЬ В ТРОЕ
    
     Вызвездило: ночь была как-то по-особенному, не по-здешнему холодна и прозрачна.
     Страшно, ослепительно и беспредельно горела Селена, и в её кипящем смертном сверкании нереальным казался огонёк глиняной лампы. Горела она в левой руке великого Гектора — правой он поддерживал Приама. И две тени ложились на каменную спираль узкой улицы, на тяжёлые сплочённые валуны; высокая львиная тень воина и низкая, сгорбленная летами — старика. Царь постучал своим кипарисовым посохом в тяжёлую деревянную дверь каменной кельи.
     — Кто у входа? — раздался сильный женский голос (почти красивый, но трещинка едва заметной сорванности его портила).
     — Я привёл царя, Кассандра, как и обещал.
     Заныла дверь.
     — Заходите.
     Гектору при входе пришлось сильно пригнуться.
     — Ты бы хоть петли смазала, сестра.
     — Не учи меня, Гектор. Может быть, я хочу, чтобы они скрипели, ты не думаешь?
     — Да к чему бы?
     — А ты подумай.
     — Странная ты девушка. Ну, хоть лампу ещё одну зажги.
     — И очага хватит. Мне хватает света очага, хватит и вам. В нашем деле не надо много света. Что стоишь, царь? Садись.
     — Куда?
     — А вон лавка со светлой шкурой. Садись и ты с ним, Гектор. Помолчали. Еле-еле потрескивал фитиль лампы, утверждённой Гектором в каменной нише у входа, шептали уголья в очаге, над которым кипел потихоньку котелок с травами. Дурманящий запах расходился по маленькой келье, круглой и гулкой, точно морская раковина, пропитывая и пронизывая её. Может быть, от этого запаха расширялись и бродили безумием виноградные глаза Кассандры.
     — Ну, что ты теперь скажешь, богоравный Приам? Теперь тебе верится?
     С ужасной усталостью провёл царь по лицу рукой, склонил среброволосую голову, схваченную сверкающим золотым обручем, и по-старчески вздохнул:
     — Я понял твой вопрос, колдунья, — прозвучал его ветхий голос. — И мне тяжело на него отвечать. Но я отвечаю на него с бесконечной болью. Да, Кассандра, теперь я тебе верю.
     Гектор с недоумением взглянул на него.
     — В чём? В чём ты ей веришь?
     — Мы уже встречались, Гектор, — ответил старик.
     — Это я уже понял.
     — Она предсказала падение Трои.
     — Бред какой-то…
     — Помолчи, Гектор. Ты ничего не понимаешь. Итак, я тебе верю, дочь моя. Что дальше?
     — А это зависит от тебя, отче, — странно улыбнулась девушка. — Что ты хочешь узнать?
     — Мне трудно вымолвить. Думаю, ты сама ведаешь. Не так ли?
     — Я догадываюсь. Ты, наверное, хочешь узнать, что будет потом? И это тебе очень скорбно, потому что тебя тогда уже не будет.
    
     — Да! — вскричал царь и ударил себя рукой по колену и стукнул в сердцах посохом оземь, так что тот загудел, точно боевое копьё. Гектор с изумлением глянул на своего соседа, и мгновенно мелькнуло перед ним видение — представил он молодого и грозного Приама, созывающего воинов на битву.
     — Да! — вскричал царь, неизвестно откуда ощущая в голосе чистоту и полнозвучие. — И горько мне, девушка, ибо я уже стар и не могу умереть в бою! А жаль… — и он глянул вперёд, точно прицеливаясь. — Ну да ладно. Вот о чём я хотел спросить тебя, Кассандра. Как сделать, чтобы Священная Троя не прошла бесплодно? страшно подумать о том, сколько поколений создавало могущество этой Крепости; и что же — всё прахом? Неужели в каждом из нас нет хотя бы частицы Божественного? А если это так, и если в каждом троянце есть зерно бессмертия, как сделать, чтобы Троя не развеялась горсткой песка, а продолжила своё существование? Ведь есть же у каждого человека своя цель! Своя цель есть даже у муравья. Так неужели этот Город, этот божественный каменный муравейник, должен стать бесследной жертвой слепому Хроносу? Скажи мне, колдунья, был ли какой-то логос, какое-то значение и смысл в строительстве наших стен? И если такой смысл существовал — суждено ли ему сохраниться? А если да — то что мы можем сделать, чтобы Троя осталась в прозрачном теле Памяти, а ещё лучше — в делах человеческих?
    
     Кассандра надолго задумалась, а потом сказала:
     — Я поняла тебя, царь. Подожди немного, я поразмыслю.
     Встала, порылась в тёмном углу, вытащила к очагу ворох деревянных, костяных и металлических табличек, сплошь исчерченных странными значками. Кассандра уселась на пол у очага и, близоруко поднося дощечки к глазам, стала что-то бормотать про себя.
     — Жизнь, смерть, жизнь… Нет, не то… Манес… Ночь священная, прорицающая… А, вот!.. Рощи Ферсефонейи…
     — Что она делает — зашептал Гектор, и видно было, что ему стало не по себе от этого зловещего красного света и дощечек и зачем-то перебирающей их безумной девушки с чёрными распущенными волосами в диадеме из волчьих клыков.
     Приам жестом запретил ему говорить.
     Колдунья поднялась и, подойдя, наклонилась к Гектору с улыбкой, внимательно вглядываясь ему в глаза:
     — Ты устал, воин. Завтра тебе предстоит большая борьба. Нужно отдохнуть. Усни… Усни.
     Лицо Гектора стало странно-спокойным, веки вдруг сомкнулись, руки его упали, голова запрокинулась. А Кассандра подложила ему за шею подушку, чтобы удобнее было спать, не упираясь затылком в каменные стены. Приам с удивлением и даже со страхом наблюдал, как слабая, похожая на тень, девушка, повергла в бесчувствие огромного воина.
    
     — Я прошу тебя сесть в это кресло, царь.
    
     Приам встал и, повинуясь указанию колдуньи, подошёл ближе к огню и сел в высокое удобное кресло. Принял от неё чашу с питьём и выпил горький, жидкий и чёрный настой.
    
     — Сегодня, царь, я освобожу твой дух… Ты будешь находиться здесь, точнее — твоё тело будет здесь, а душа твоя отправится в путешествие. Возьми-ка вот этот перстень.
     Приам надел на левую руку простой полированный перстень с большим плоским изумрудом, исчерченным тайными знаками.
     — Слушай меня внимательно, отец. Сначала ты попадёшь в тёмное ущелье и пойдёшь навстречу свету. И в конце концов ты увидишь прекрасный Дом Аида. Справа будет источник. Рядом с ним стоит белый кипарис. К этому источнику даже близко не подходи. Ты понял? Иначе не будет обратного пути.
     — Понял, — прошептал Приам. — Не буду подходить.
     — Слушай дальше. Ты пройдёшь по тропинке мимо источника и увидишь озеро Мнемосины. Там тебя встретят стражи. Если они спросят, зачем ты спустился в Аид, скажи, что хочешь видеть Владыку Тайн и покажи им перстень. Тебя пропустят. У Владыки и спросишь, как спасти Трою будущего.
     — Кто это Владыка Тайн?
     — Орфей.
     — Орфей?! — в ужасе воскликнул Приам.
     — Ничего не бойся. Сосредоточься, царь. Ответь мне — видишь ли ты ущелье?
     — Да… Что-то смутно…
     — Всмотрись… Теперь видишь?
    
     Это была невыразимо мрачная глубокая лощина, заросшая орешником. Что-то вроде обрыва с круто уходящими вниз несколькими тропинками. На краю оврага сидел молодой мужчина, лет 35-ти, с бородкой, в тёмном хитоне, с великолепно развитым телом, очень красивым лицом и мерцающими глазами неопределённого цвета. Перед ним расстелена была скатерть, похожая на развёрнутую котомку, на коей лежали: хлеб с куском поджаренного мяса, фрукты и глиняная фляжка с вином. Незнакомец закусывал с видимым удовольствием. Но ради Приама отвлёкся, обернулся к нему, как будто именно царя и ожидал.
     — Мир тебе! Чего ищешь, старина?
     Приам замешкался, не зная, какую тропинку выбрать.
     — Где-то здесь ущелье должно быть…
     — А, ущелье! — обрадовался тот. — Да чего искать — спускайся смело в овраг, вон той крайней тропкой, так выйдет длиннее, но зато здесь путь более пологий и удобный. Тебя проводить?
     — Нет, я сам доберусь, не буду отвлекать тебя от трапезы. Прощай, будь здоров.
     — Тебе здравия и благоволения Богов — кивнул незнакомец и вернулся к еде.
    
     А Приам начал спускаться по указанной тропинке, думая про себя, что это за любезный молодой человек встретился ему по дороге. Но вскоре мысли эти улетучились, не до того стало, ибо овраг странным образом превратился в ущелье, и чем глубже спускался царь, тем шире и выше становилось ущелье. И вот он пошёл и — удивительное дело! — вместо темноты, которая вроде бы должна была наступить, забрезжил оттуда, из глубины, свет. Правда не походил он на обычный, солнечный. Что-то поразительное, пугающее было в нём; и только теперь Приам понял, что спустился в Преисподнюю. Но воротиться уже было нельзя: неудержимая сила тащила его вниз, и дорога-то, вроде, не так чтобы уж слишком крутая, но Приам чувствовал, что бежит или даже — не странно ли? — будто летит. И в то же время какой-то особой усталости царь не чувствовал, всё шло очень легко и без времени.
     И вот ДОМ АИДА увидел он. Словно друза — причудливая груда кристаллов — громоздился он, вытесанный из белого известняка или мрамора. Нет, всё-таки это был известняк, потому что огромный дворец не поблескивал, а как-то молочно светился… Уж не из этого ли дворца и доносился тот самый свет, который заливал страну Мёртвых? А дальше, справа, там, где шла широкая мощёная дорога, увидел царь огромный кипарис — неестественно белый… И около него виднелся большой, выложенный камнем, источник. Увидел Приам, и содрогнулся, и с ужасом почувствовал, что ноги сами туда идут. Сжав кулаки, Приам остановился и ударил посохом так, что искры вылетели из-под медного наконечника. И сразу полегчало — вспомнил молодость, шум боя — и воля окрепла. Царь стал искать пути в обход слева, и еле рассмотрел тропинку и понял, что это его путь.
     Тропинка уходила в рощу, вернее — тянулась меж несколькими рощицами. Невысокие разлапистые деревья то сочетались в негустую толпу, то расходились и стояли свободно, поодиночке. Они были похожи на обычные деревья, вроде оливы, но что-то жуткое было в их серебристой листве… Наконец Приам понял, что ни один листок на крутых ветвях не шевелился, мёртвый покой обнимал крутые кроны. И когда царь присмотрелся, то увидел (и от этого мороз пронизал его до костей), что деревья сплошь заплетены прозрачной паутиной: белёсые покрывала окутывали все ветви, налегая сверху и серебристыми потоками спадая, клубясь у корней. Приам шёл, и травы, странные какие-то травы, касались его ног, точно неживые, засохшие — и шуршали, сминаемые царскими сандалиями, их расшитой полустёртой позолотой. Медленно, в такт шагам, плыл огромный Аидов дворец, мерцая сквозь кроны дерев.
     Тропинка вдруг расширилась, превратилась в плотно утоптанную дорогу, и увидел Приам бесконечное чёрное озеро, на берегу которого сидели два воина.
     Один из них был старше, другой походил на юношу-куроса. Сначала царь подивился невероятно тонкой работе подземных мастеров, которые украсили озеро бронзовыми статуями. Но вдруг изваяния, глухо гремя латами, поднялись, и Приам, содрогнувшись, услышал бронзовый голос старшего:
     — Что тебе нужно, о смертный, в безрадостном царстве Аида?
     — Я хочу… Я хочу видеть Владыку Тайн, — тихо ответил царь и показал им перстень.
     Тихо и неподвижно смотрели они на переливающийся камень, который в полутьме горел своим внутренним светом.
     — Ступай вдоль берега, — сказал седой латник. — Увидишь большой грот. Там он тебя встретит, если захочет.
     Стражи снова сели на каменистый берег, точно в сон погрузились; поклонился им Приам (они не ответили) и пошёл, куда было указано. Шёл, казалось, недолго, ибо время давно уже исчезло, он перестал ощущать его.
     И открылся грот, чёрный, высокий, сенью нависающий — и точно пар какой-то шёл из него и вился у входа… На свет, изливающийся из Озера Мнемосины, вышел некто, одетый во всё фригийское: причудливую рубаху, штаны и какой-то ветхий колпак. На царя глянуло вечно молодое лицо, обрамлённое витьём волос; огромные глаза, словно пронизывали Приама, смотря в самую душу его, в самую суть.
     — Владыка Орфей… — прошептал царь и упал на колени.
     — Ну-ну, вставай, старик… (что-то сладостно-странное было в этом голосе). — Негоже держать своего земляка на коленях. Знаю, зачем ты пришёл. Поднимайся.
     Он сел на гранитный валун, горбящийся, точно кресло, а Приаму кивнул на соседний камень напротив.
     — Что Кассандра сама не пришла, а пригнала тебя, старика? Клото присмотрела бы за ней на время её прогулки в наших краях.
     — Клото? Это её старуха-нянька? Она умерла дней десять назад.
     — Да? А я и не знал. Впрочем, это всё равно. Итак, ты пришёл узнать судьбу Трои?
     — Кассандра мне сказала… Но я хотел бы…
     — Не бойся, спрашивай.
     — Как сделать… Вернее — что сделать, чтобы Троя не исчезла бесследно? Есть же колос — в оправдание зерна? Как сделать, чтобы троянское зерно не пропало?
     — Я понял тебя, Приам, — он поднял руку, и от его принуждённого жеста движение воздуха прошло окрест и даже мёртвое озеро на мгновение ожило и плеснуло бесшумной волной. — И я могу успокоить тебя. Троя останется, причём сразу в двух потоках. Первый из них — река Памяти. Троя никогда не исчезнет из сердца людей. Бедные смертные думают, что они существуют, а Троя им лишь снится. А на самом деле — это они сами себе снятся, и проходят, как утренний пар. А Троя вечно стоит, заклятая бронёй слова. И бессмертное слово будет передаваться из уст в уста, до того Слова, Которое воплотится в Великом Городе, будет оно звучать и после Него, до последнего Слова, Которое будет в конце мира и времени.
     — А этот мир будет иметь конец?
     — Мир преходящ. Но печати сознания — души — они не исчезают. Вообще ничто земное не исчезает, особенно слово. Запомни, старик: самое надёжное в земном мире обращается самым призрачным. Казалось бы — что бесплотнее слова и что прочнее камня? Но камень разрушается, а память поколений не угасает.
     Есть и второй поток. Это мир вещей, призрачный мир, который только кажется настоящим, но именно он тебя беспокоит.
     Ты спрашиваешь, сохранится ли троянское зерно? Да, сохранится. Поверь мне: после гибели Трои ещё многие и многие поколения сменятся на твоей земле, Приам, и многие люди будут приходить к Илиону на поклонение, когда город исчезнет с лица земли. Я скажу тебе, что зёрна Трои разойдутся по всей ойкумене, они отзовутся новыми ростками не на илионской земле. Где — я не стану тебе рассказывать. Это дело слишком далёкого будущего. Но вот что тебе нужно запомнить. Золото Святого Илиона необходимо спасти. У вас есть тайная связь с морем — вывозите святое золото в Египет.
     — В Египет?!
     — Да. И не откладывайте. На днях к вам должен приехать посланник оттуда, которого вы ждали. С ним и договоритесь. Отбирайте сокровища. Кассандра тебе поможет.
     Теперь, старик, давай прощаться. Тебе нельзя засиживаться здесь. Воздух Аидеса властителен… Ступай в земные пределы. Впрочем, мы всё равно вскоре увидимся. Когда оставишь свою оболочку, не забудь прийти ко мне, побеседуем. А то, знаешь ли, вечность — скучная вещь. Странное дело: пока живы — всем нужен Орфей, а после перехода взгляд меняется. Это ведь сейчас тебя волнует Илион, а после смерти, боюсь, ты о нём и не вспомнишь.
     — Я приду.
     — Это хорошо. Прощай же. Ну?
    
     Приам встал и поклонился ему до земли.
     — Прощай, Владыка…
     Орфей улыбнулся и кивнул старику.
    
     Тяжело, нехотя возвращалась душа в царское тело. Снова, постепенно, вернулось ощущение плоти, а с ним — дряхлости и болезни… Сквозь полуприкрытые веки пробился красный цвет очага.
     — Смело открой глаза. Ты уже здесь, царь, — услышал он голос Кассандры.
     — Какой странный сон я видел…
     — Кого ты встретил в ущелье?
     — У оврага. Ущелье началось потом. У оврага сидел эфеб…
     — В чёрном плаще и длинной такой дорожной шляпе?
     — Нет, плащ он положил на землю, а шляпа… да, она лежала рядом.
     — Ещё глаза у него были непонятного цвета. Так?
     — Да, пожалуй. Очень любезно предложил меня проводить, но он закусывал, и я не стал его беспокоить, сказал, что сам дойду.
     — Да, Он может быть удивительно любезен… Хорошо, что ты отказался от Его сопровождения. Допустили тебя?
     — Да, я видел Орфея…
     — Что Он сказал тебе?
     — Сказал, что зерно Трои взойдёт в иных землях. И главное — приказал собрать священное илионское золото, и чтобы помогла мне его собрать; а потом переправить его в Египет.
     — Когда вы ждёте посланника?
     — Вот-вот. Вообще то он должен был уже прибыть. Я боюсь — не перехватили бы его данайцы.
     — Не перехватят, — усмехнулась колдунья и протянула ему другую чашу. — Теперь выпей это. Питьё укрепит тебя.
     Царь почувствовал, как рассеивается туман в голове, улетучивается какой-то сонный дым, уходит, вместе с глотками пряного и терпкого настоя. Он увидел, как подошла Кассандра к спящему Гектору и очень мягко, гладя его рукой по волосам, произнесла:
     — Проснись, Гектор… Ты достаточно отдохнул, и завтра мышцы твои будут по-особенному сильны, а сердце — радостно и исполнено смелости. Открой глаза.
     — Ну, герой, проснулся? — рассмеялась Кассандра. — Вставай, пора тебе царя провожать.
     Гектор потянулся, разминая и как бы заново ощущая железные мышцы свои, разморённые сном, и поднялся.
     Встал и Приам.
     — Я не прощаюсь с тобой, Кассандра. Скоро увидимся. Как освобожусь — пошлю за тобою.
     — Буду ждать.
     — Прощай, сестра, — кивнул Гектор, и они вышли в ночь, посвечивая своей лампой, в которой почти не осталось масла.
     В илионском акрополе небо виднелось, будто из каменного колодца. Почти со страхом глянул Гектор наверх, туда, где двигались прозрачные сферы, усеянные алмазной пылью звёзд. Всё это жило, мерцало, дышало холодным сквозняком бесконечности. Вдруг шорох нарушил их мерное движение по замощённому двору: мелькнул огонь на галерее, потом ещё и ещё — с другой стороны.
     Они увидели быстро идущего человека с лампой. Гектор схватился, было за меч, но человек был не вооружён, и тут же они узнали старого царского управляющего.
     — Мы сбились с ног, тебя искавши, царь, уже не знали, что подумать!
     — Что случилось?
     — Только-только прибыл посланник из Египта. Мы впустили его через тайный ход.
    
    
    
    
    
    
     Книга десятая. СМЕРТЬ МАРКА
    
     МЕМОРИАЛ ВИОЛЫ
     Случилась ужасная и непоправимая вещь. Погибли родители Августа. С начала июня он весь почернел и почти перестал разговаривать. Это и понятно. С отцом у него отношения были прохладные, но мать он любил по-настоящему. И надо же такому случиться — чтобы они попали в аварию на кавказском «серпантине»!
     Съездили отдохнуть…
     Бэзил устроил его на неделю в санаторий, может быть это поможет ему отвлечься.
     Ирэн восприняла всё это очень тревожно.
     — У меня ощущение, — говорит она, — что эта чудовищная случайность на самом деле организована какой-то страшной внешней силой, чтобы изолировать Августа. И мы должны сделать всё, чтобы он не остался один.
     — Что ты несёшь? — не поняла я.
     — Если бы я знала! — сказала Ирка с каким-то даже отчаянием. — И я молю Бога, чтобы я ошиблась, и это действительно был просто трагический случай!
     Не знаю, что и думать…
     …У нас чёрная полоса. Марку вызывали «скорую».
    
     Через пару недель, когда я оклемался и уже был отпущен домой, раздался звонок.
     — Ты где был? — спросила меня Виола, едва я снял трубку.
     — Чего не здороваешься? Ездил по школьным делам. А в чём дело?
     — Марк умер.
     Помолчали.
     — Куда мне приходить?
     — К Бэзилу. Мы у него сидим. Потом пойдём разбирать наследство.
     — Какое наследство?
     — Приходи, узнаешь. Одевайся попроще, его уже похоронили.
    
     — А, пришли… — вздохнул Бэзил, с бесконечно усталым и больным видом сидящий в кресле. — Ну, давайте собираться.
     — Как далеко?
     — К Марку домой.
     — Его родственники оставили нам ключи, — пояснила Ирэна. — Они вчера забрали основную массу оставленных им вещей.
     — Ну типчики, я тебе скажу! — произнесла Виола с некоторой злостью. — Они тут пытались разводить свой снобизм и выделываться: мы, мол, столичные, у нас Каббала и тайные знания. Ну, Бэзил им врезал пару цитат на древнееврейском — так они быстро завяли.
     — Да не в этом дело, — тихо сказал Бэзил, заматывая шарф.
     — Как не в этом?! — возмутилась Виола.
     — Конечно не в этом…
     Мы вышли в прихожую и стояли там, кто — уже одетый, а кто — ещё только снимал плащ с вешалки. Бэзил глядел в старинное зеркало.
     — Да, Август… Конечно же это не было состязанием в эрудиции, отнюдь нет. А как это назвать? Грустное свидание двух народов. Именно так, Август. Вчера я имел удовольствие беседовать с одним левитом. Мы сидели в доме, оставленном Марком, на развалинах мира, среди разгрома, среди невероятных гор вещей, связок, упаковок. Всё это лежало, сваленное, будто добыча после ахейского набега, предназначенные к дележу. Да, было такое ощущение, будто сгорела ойкумена, и мы сидели на развалинах цивилизации. Да, не больше, не меньше: два готических кресла, в одном — я, в другом — левит (очень похож на Марка, но выше него ростом, суше и, кажется, старше). И вот на развале коллекции два народа предъявляли друг другу счёт в лице своих, так сказать, представителей. Грустная картина.
     — Какой счёт? — не понял я.
     — Ах, да всё тоже, всё тоже… Извечное: что делать, кто виноват?
     Я свернул свой зонт и сунул его в авоську.
     — А с чего это вас потянуло на такие разговоры?
     — Да, понимаете, я бросился защищать Марка. Это со стороны может выглядеть нелепо. Покойник вроде бы уже не нуждается ни в чьей защите. А с другой стороны — обидно, когда говорят плохо о человеке, который уже не способен ответить.
     — Однако же нельзя торчать в прихожей бесконечно! — перебила нас Виола. — Может быть, мы всё же пойдём?
    
     На перекрёстке Дворянской и Кремлёвской, на самом выходе из Кремля, я вспомнил незаконченный разговор.
     — А что вас задело в речах этого… левита?
     — Да, понимаете, Август, всё время с их стороны чувствовалось какое-то брезгливое отношение. И в частности, как бы мельком, прозвучало слово «выкрест». Мы же для них недочеловеки. А еврей, принявший христианство — это просто предатель и дезертир. Это меня и вывело из терпения.
     И я сказал пару слов о великой русской культуре и о том, что кое-кто несёт ответственность за её гибель.
     — А он что?
     — А он… Он поразил меня одним удивительным рассуждением.
     — Поразил?
     — Ну, не знаю, как сказать. Сбил с толку, или точнее — заставил крепко задуматься.
     — На вас это не похоже. Вы за словом в карман не полезете.
     — Да в том-то и дало. Но он сказал мне: вы вот требуете от евреев покаяния в трагедии семнадцатого года и гражданской войны. Ну а русские, — сказал он, — покаялись ли в своей вине перед Народом Божиим? Вы горазды говорить о простодушном русском народе, который был отравлен еврейским социализмом. А кто ответит за еврейскую молодёжь? Евреи были дискриминированы, лишены возможности развития. Единственный выход для молодого человека — сделать карьеру в «свободной профессии». И вот, во второй половине прошлого века честные еврейские юноши, чистые, светлые, охваченные жаждой знаний и жаждой справедливости, — когда они пришли в русские университеты — кого они там застали? господ Белинского, Чернышевского, Писарева. Разве они евреи? Разве Бакунин, Нечаев, Кропоткин — евреи? Все сплошь — дворяне да поповичи. И вот эти трихины отравили, растлили цвет еврейского народа, лучших из лучших, самых пламенных, самых пассионарных!
     Кто ответит за тысячи молодых умов, за тысячи жизней, отравленных ядом пресловутого «либерализма»? мы же ни в чём не знаем меры и в этом, отчасти, похожи на русских. Если еврей во что-то поверит, он следует этой идее со страстностью и фанатизмом. Но разве это наша вина? Вы загубили цвет еврейского народа, вы одурманили его, и теперь среди нас же ищете виновных! требуете покаяния, а сами-то вы раскаялись в том, что натворили?
     — И что вы ответили?
     — Я не нашёлся, что сказать.
     — Да, Август — сказала Ирэн — Действительно, это печальная была сцена. Горькие слова! Ах, если бы хоть что-то можно было исправить словами!..
    
     У Николы Посадского притормозили. Зашли к «Макарке», купили пару бутылок болгарского вина, рыбных консервов и хлеба. Потом шли молча. Лишь однажды я тихо спросил Ирэну — отчего умер Марк. Сердце? Она кивнула в ответ. Конечно, этого следовало ожидать. И всё же — так грустно!
    
     …Старый дом осьмнадцатого столетия, в полтора этажа, высокий, с углублёнными окнами и скруглённым углом, выходящим на перекрёсток… Можно было бы назвать его отличным примером классицизма, не будь он так обшарпан. Похоже, за все годы после октябрьского переворота его не ремонтировали всерьёз; местами штукатурка отвалилась, розовел кирпич; и чугунные фигурные доски, в которые были закованы печные трубы, обветшали и поржавели.
     И калитка, и дверь в дом были открыты.
     В темноте коридора смотрели, сквозь патлы, фантастические глаза Фомы.
     — Ты что это здесь?! Как ты здесь оказался?! — вопросил я.
     — Ночевал, — хрипло ответил Фома.
     — Почему?
     — Есть на то основания. Гостей опасаемся. Ну, что столпились? Проходите.
     Мы вошли, а я при этом всё путался в мыслях, — каких таких гостей они опасаются.
    
     Марк всегда заставлял переобуваться, если к нему приходили; у него было уютно. Сейчас никто не переобувался: комната стояла мёртвой, пустой и плоско раскорёженной, как после взрыва гранаты. Точно копоть, чёрная копоть легла на пустые стены.
     Исчезли высокие готические шкафы, за гранёным стеклом которых посверкивали потускневшим золотом кожаные корешки книг, отливающие то алым янтарём, то тёмным мёдом. Исчезли редкостные старинные иконы в углу и древние картины со стен.
     Исчезла коллекция раковин и морских редкостей, средневековый китайский фарфор, камин, украшенный резным итальянским мрамором XV столетия, экраном которому служил фрагмент многоцветного французского витража, где одетые рыцарями ахейцы гнались за отрядом троянцев, и отблески огня играли в их оружии и плащах рубиновыми искрами. Исчезли чеканные латы, булатные клинки по стенам, кольчуги, жёсткая северная шпалера со сценой древнегреческой охоты и резные кипарисные ларцы с античными и возрожденческими монетами.
     Когда-то воздух здесь был плотен как бальзам, весь пропитанный ладаном, колдовскою травой, дорогими винами, лимоном и пряностями. И этот воздух ушёл, сменился пыльной затхлостью. Даже деревянные панели, даже бронзовые ручки исчезли, ничего не осталось. И присесть не на что. А кода-то здесь стояли резные псевдоготические стулья с высокими спинками и масонскими символами. Так мы и толклись посреди разгрома; голые ободранные стены глядели разводами сырости и безобразными клочьями паутины.
     — Вот и всё, господа, — сказала Ирэна.
     — Славно они поработали… — буркнул Фома, покашливая. — Я замотался им вещи таскать.
     — Ты им помогал? — поразилась Виола.
     — А что же сложа ручки сидеть? Да они и не обидели меня, кстати сказать. Вон видишь, стопы в углу связанные? Часть библиотеки. В том числе Отцы Церкви, Августин… Настоящая редкость…
     — Переводы не слишком точны, — заметила Ирэна.
     — Лучше неточный, чем вообще никакой.
     — Пожалуй.
     Стояли молча. И когда раздался звонок, все шарахнулись, как от выстрела. Кто мог звонить в этот пустой и мёртвый дом?
     — Пойду открою? — промямлил Фома.
     — Стой. Я сама.
     Ирэна пошла и не менее пяти минут мы её ждали, переглядываясь. Когда молчание стало невыносимым, она вернулась, бледная и спокойная.
     — Это твой племянник из Рязани.
     — Саша? — изумился Бэзил.
     — Саша, — съязвила Ирэн. — Мерзкий тип. У, нежить.
     — Ирэн!..
     — Отстань. Я знаю, что говорю: чутьё меня ещё никогда не подводило.
     — Что ты предприняла? — спросила Виола.
     — Отвела ему глаза. Пошёл кренделя выписывать, обалделый. Но на Дворянскую он всё-таки к тебе придёт сегодня вечером; совсем отвязаться не удалось.
     — Да зачем он приехал-то?
     — Зачем, зачем… — отозвался Фома. — Наследство делить.
     — Господь с тобою! Какое отношение он имеет к Марку?
     — В том-то и дело, — Фома бросил вокруг вопросительные взоры. — Вы что, на калитке записку оставили с адресом?
     — Нет, конечно, — ответила Виола.
     — Так какого хрена он сюда припёрся?
     — Ну, всё-таки он был с Марком знаком… — предположил Бэзил.
     — Но не настолько же, чтобы являться к нему в гости. Он приходит к вам, никого не застаёт, и прётся сюда. Откуда он узнал, что мы здесь?
     — Мне тоже интересно было бы узнать сие, — промолвила Эйрена, и в голосе её не чувствовалось ничего хорошего. — Вцепился, как клещ, еле отделалась от него…
     Прошла минута.
     — Ну что ж, — адресовался Бэзил ко всем. — К нашему родственнику есть вопросы, конечно. Однако это дело вечера. А сейчас нам нужно идти в тайник.
     Фома нажал на небольшую дверь, скрытую некогда шкафом красного дерева. Мы вошли в комнату: не то кладовку, не то чулан; во всяком случае, окон в ней не было. Но не чувствовалось тления и затхлого воздуха, какой можно было бы ожидать в замкнутом помещении. Очевидно, где-то шла скрытая вентиляция.
     Посреди комнаты лежал матрац, а около него обретались недочитанная книжка, полупустая бутылка дорогого коньяку и стакан. В стакане покоился ломоть лимона. Всю эту картину озаряла голая лампочка, свисающая с потолка.
     — Клюкаешь? — сварливо заметила Виола.
     — Дык сёдни, чай, не постный день, — пожал плечами Фома. — А потом, без бутылки тут спятишь со страху.
     — О чём вы треплетесь? — с тихой досадой произнёс Бэзил. — Вам что, больше заняться нечем?
     Действительно, заняться было чем.
     На полу и на большом сундуке громоздились стопы книг и рукописей, все стены были уставлены полками, и на них тоже бугрились книги — словно циклопическая кладка троянских стен. Это был призрак «Илиона». Не вся Либерея, уничтоженная временем и людьми, но её символ… Здесь же рядом лежала какая-то старинная рухлядь, несколько шкатулок, склянок и лабораторная посуда. На стене висело небольшое венецианское зеркало, глухо мерцающее жемчужно-свинцовым блеском из тёмной рамы, ветвящейся гибкими сочными жуковинами и виноградом.
     Виола уселась было от удивления прямо на окованный сундук, но Бэзил согнал её, постелил волчью шкуру, и лишь тогда девчонки пристроились в углу. Фома же пристроился на матрац и развернул большой лист, исчерченный письменами Марка.
     Покашливая, экая, мекая, Фома стал пробираться сквозь эти строки, читая, что кому досталось.
     Как Марк и собирался, остатки «Илиона» он передал Фоме: книги и несколько образов. Большую часть прочих вещей поделили между собой Бэзил и Виола. Ирэне достались оккультные книги, лабораторная посуда и дневник Марка. А в моих дрожащих от восторга руках оказались: «Смарагд» и груда выписок из «Троянского сказания».
     Время полетело, полетело, и как-то сразу забылось. Мы сидели час, два, и слышался только шорох страниц, трепетание рукописей.
     И, едва лишь я углубился в илионские страницы — и зазвенела бронза щитов, и зазвучало пришепётывание греческое, как вдруг голос Ирэны вывел нас из плена безвременья.
     — Так вот оно что…
     Все подняли головы, перестав читать и перебирать вещи, и воззрились на неё.
     — Что? — спросила Виола.
     — Выходит, мой отец — не отец. Я об этом догадывалась. Давно догадывалась…
     Никто не решался продолжать. Ситуация, действительно была странная.
     — А… мм… ты извини, конечно, — засмущался Фома. — Но с нашей-то стороны интерес понятен… А кто же твой отец в таком случае?
     — Не могу взять в толк. То ли Марк, то ли Митяй, из дневников не поймёшь. Когда речь заходит об Элен Бертье, Марк впадает в лихорадочное состояние. Даже почерк становится нечитаемым. Одно ясно, — она поглядела на Бэзила, — вы все трое были влюблены в неё.
     Бэзил опустил глаза.
     — Как-то это всё неловко получается, Ирэн… Конечно же, я неспроста люблю тебя, как родную… Ты очень похожа на мать. И когда Элен умерла, я стал заботиться о тебе… в память о ней. Но у нас с Элен отношения были самые целомудренные. А вот Марку она отвечала взаимностью. Они так подходили друг другу… Признаюсь, я сильно завидовал Марку. Он в юности был очень красив. А потом Митяй… В общем, он нехорошо поступил…
     — Отбил Элен у Марка? — мрачно спросила Эйрена.
     — Да…
     — Потому-то он и предал Митяя… — сказала она.
     Бэзил возмутился.
     — Да ты что?! Марк был его другом. Он восхищался им, почти боготворил.
     — Ты не понял, Бэзил… Марк сам об этом пишет. Буквально следующее: «Я продал его КГБ».
     Наш кюре-гладиатор лишь улыбнулся и покачал головой.
     — Ты врёшь. Я тебе не верю.
     — Смотри сам, — Ирэн протянула ему книгу и ткнула ногтем в страницу. — Вот здесь.
     Бэзил читал, читал, перечитывал… улыбка его стала беспомощной и болезненной. Он отложил том, почти выронил его. (Марк позднее переплёл свои дневники, сделал золотой обрез, сафьяновый переплёт с золотым тиснением. Я сам делал ему рисунок на корешок: готические травы. Переплёт получился красивый. А вот внутри…»).
     — Вот почему он в тот вечер кричал: «Шакал я, сволочь я», — вспомнила Виола.
     — Страшно предать своего друга, — поёжился Фома. — Как он жил с этим? Я бы не смог…
     — Ну и семейка, ядрёна вошь! — простонала Ирэна. — Ну и семейка… «Два друга, модель и подруга». Был такой немой фильм, чёрт бы его побрал. Два красавца удалые и моя дорогая маман, которая из чувства деликатности не пожелала осведомить свою дочь, кто же из них — её отец, будь они все неладны!
     Ирэн поднялась и, подойдя к зеркалу, пристально-пристально вгляделась в отражение.
     — Волос тёмный… — бормотала она. — Но в лице ничего семитического… Профиль, правда, горбоносый, но это, должно быть, от матери. Слишком тонок… А похожа я… — она повернулась к Бэзилу. — На кого я похожа?
     Тот сделал шаг ей навстречу, широко открыв глаза и подрагивая губами.
     — Знаешь, что… иди сюда.
     Она подошла. Бэзил схватил руками её затылок и стал тихонько поворачивать голову, то вправо, то влево, рассматривая. Время от времени он, как слепой, касался её щёк, лба, носа, подбородка, губ… Мы сидели, мёртво и молча, с ужасом глядя, как продолжается это чудовищное посмертное свидание. Минут пять Бэзил смотрел, смотрел… Потом лицо его затрепетало и он воскликнул вместе с рыданием:
     — Бедная ты моя!.. — и прижал её к себе и зашептал, зашептал что-то о Митяе.
     Так они стояли и плакали.
     А когда успокоились, все ожили и начали подниматься, избегая смотреть друг на друга.
     — Ну что, будем собираться? — неуверенно предложила Виола.
     — Постойте! А царицу куда? — воскликнул Фома.
     — Какую царицу? — не понял я.
     — Египетскую! — Фома показал в угол, где стоял длинный чёрный ящик из древнего полированного дерева. Фома снял с гроба несколько книжных стоп и открыл его.
     — Мумия? — выдохнула Виола, передёргиваясь.
     — Старая знакомая, — кивнул Бэзил. — Марк мне рассказывал. Мумия. Совсем как у Пильняка.
     Это была мумия. Чёрное от времени и густых погребальных смол маленькое сухое тело было плотно закутано в новые пелены.
     — Тонкая работа… — произнесла Ирэн, прижимаясь к Бэзилу. — Похоже, это действительно фараонша, или очень знатная дама. Сохранились даже портретные черты. И у меня кошмарное впечатление, что она мне знакома… Кого она мне напоминает?
     — Марину Мнишек — содрогнулся я.
     — А ведь правда, — согласился Бэзил с отвращением. — Она. Только чёрная.
     — Дьявольщина какая-то! — прошептала Виола. — Откуда у Марка это безобразие? Египетская царица, похожая на Марину Мнишкову, свежезапелёнутая, будто её вчера снарядили…
     — Да нет, — отмахнулся Бэзил. — Когда её распеленали, началось тление; климат у нас не тот. Но у Марка есть родичи в мавзолейном бизнесе. Они заново забальзамировали тело и запеленали его, только лицо оставили.
     — Ну и чего нам с ней делать? — спросила Ирэн. — В музей сдавать?
     — Марк не велел выставлять её на погляденье. Велел хранить в тёмном и сухом месте… А где найдёшь такое место? Разве у меня в кладовой на Дворянской? — вздохнул Бэзил.
     — Ну уж нет! — вскинулась Виола. — Мне от одного её присутствия тошно. Бежим скорее отсюда!
     — Стой! — завопил Фома, хватая её за кофту. — А мне что делать? Завтра среда, пить не положено, а без бутылки с нею в одном доме находиться невозможно. Что мне теперь, алкоголиком сделаться?
     — Пусти! — взвизгнула Виола. — Пусти, говорю! Ты — другое дело. Ты мужчина!
     — Ну и что? Между прочим, у нас нервы слабее. Короче, я здесь ещё на одну ночь не останусь, ну вас на фиг!
     Бэзил закрыл гроб и обратился к нам:
     — Собирайте барахло, сколько сможете унести. Я здесь останусь сегодня. Полбутылки должно хватить. А не хватит — сухого добавлю.
     — Может не надо? — неуверенно засомневался я. — Что с ней сделается за ночь?
     — Вы ничего не понимаете. Потом я вам объясню. Давайте собираться.
    
     …Бедный старый Бэзил глянул на нас из чёрных сеней, дверь закрылась, и мы, обременённые сумками, поплелись на Дворянскую.
     — Я правда больше не мог, — неизвестно перед кем оправдывался Фома.
     — Да ладно, — отмахнулась Ирэн. — Тебя никто не винит.
     Весь путь прошли молча.
    
    
    
     Вечером мы втроём сидели у Бэзила. Ирэна возилась с химикатами, а Виола просто сидела против меня, и мы разговаривали насчёт бэзилова племянника.
     — Подозрителен мне этот рязанский кузен, — бурчала Виола.– Надо бы его разъяснить.
     — Враг, — сухо сказала Ирэна, позванивая пробирками. — Сексот; я таких нутром чую. Надо бы его извести на всякий случай.
     — Да вы, девки, сбесились что ли? — возмутился я. — Какой такой враг? С чего вы взяли? Может и Бэзил вам враг?
     — Ты Бэзила сюда не путай, — отрезала Виола. — Мы всегда жили своей семьёй, и никакие косопузые товарищи про нас не вспоминали. И тут вдруг у этого гражданина родственные чувства образовались. С чего бы это? Надо его разъяснить!
     — Чудно! Симпатичный парень, мы с ним однажды хорошо потолковали о Цицероне. Он как-то раз заходил к Бэзилу. Ну, комсомолец, конечно, однако же, в римской истории разбирается.
     — Ах, так он ещё Марком Туллием интересуется… Антикварий, понимаешь ли… — улыбнулась Ирэн, и что-то мне страшновато стало. И совсем страшно стало мне, когда раскрылась калитка, и на садовую дорожку вступил Сашка.
     — Как он сюда попал?! — в ужасе спросил я. — Вы что, не закрыли калитку?
     — Конечно. Я знала, что он придёт. Иди, встречай его, Виола.
     — А что меня встречать? Вот он я! — сказал Сашок и вкатился в комнату, и обволок нас лаской и обаянием. Весь он был такой румяный, свежий, симпатичный, с чистым круглым лицом, ясными голубыми глазами, аккуратной причёской мягких русых волос. Такой бодрый и деловитый, с задорным бамовским огоньком в глазах… Что-то он вручал девчонкам, но что, я со страху не понял. Шоколад, кажется…
     Девчонки обрадовались подаркам: совершенно искренне и естественно.
     — Хотите чаю? — радушно спросила Ирэна, и её тёмные очи засияли таким теплом, что отказаться было невозможно. — Хотите чаю с колдовскими травами?
     — С колдовскими? Даже так? — спросил Сашок пошлым голосом.
     — Вы напрасно сомневаетесь, — ответила Ирэн. — Моя бабушка, Франсуаза Бертье, была самой настоящей гадалкой и колдуньей. Так что вы со мной поосторожнее.
     — Был такой наполеоновский генерал Бертье… — начал было Сашок.
     — Мы от него и происходим, — уверенно кивнула Ирэн. — И не сомневайтесь. Документов, правда, предоставить не можем, погибли в Гражданскую по известным причинам. Но уж будьте благонадёжны.
     — Породу завсегда видно, — поддержала Виола. — У тебя в Косопузии таких красавиц, чай, нету.
     — В Косопузии! — обиделся кузен (что-то задело его за живое). — Ну да, мы же дичь некультурная. Сергей Есенин вам уже не хорош.
     — Да ладно вам на ерунду обижаться! — рассмеялась Эйрена, откидывая свои роскошные волосы. — Ну их! Пускай здесь вдвоём болтают, а мы пойдём чай готовить.
     Сашок молча махнул рукой и проследовал за Ирэной.
     Когда они удалились, я, леденея, обратился к Виоле:
     — Что она с ним собирается делать?
     — Больно ты любопытный стал, — фыркнула Виола, но затем, взглянув на меня, чуть сбавила тон. — Да не бойся ты… Ну поколдует малость и отпустит. Это она на словах такая: извести, да извести. А сердце-то у неё доброе. Конечно, есть в ней что-то… пугающее. Так ведь это реакция на опасность. А вообще она отзывчивая и, когда надо, — поможет. Помнишь, как мы тебя давеча латали?
     — Как не помнить… — развёл я руками.
     Тут скрипнула дверь. На пороге стояла Ирэн, спокойная, с ледяными глазами.
     — Готов. Идите сюда.
     Племяш размяк в кресле и пусто смотрел в пространство. Он даже не повернулся в нашу сторону.
     — Она что, загипнотизировала его? — шепнул я Виоле.
     — Да нет, — ответила Ирэн. — Пришлось его опоить. На гипноз не поддаётся, психика сильная.
     — Кто он?– спросила Виола.
     — То есть как это кто? Твой кузен.
     — Да ладно шутить. Кто он по профессии?
     — Молодец из органов, — довольно сообщила колдунья.
     — Неужто гэбэшник?
     — А что, не похож? Они все там такие гладкие да обаятельные.
     — Погоди, а какого шута он в Коломне делает?
     — Сейчас узнаем… Саша, — произнесла Ирэн задушевным голосом. — Ты меня слышишь?
     — Слышу, — тупо ответил он.
     — Саша, зачем ты приехал в Коломну?
     — Здесь нехорошо,– забормотал он, плохо артикулируя. — В милиции сложилась нездоровая обстановка. Есть такой капитан Елдаков…
     — Ну что же ты замолчал? Продолжай.
     — Один из наших осведомителей случайно узнал, что он вышел на след старинного книжного собрания. Так называемой Библиотеки Ивана Грозного. Там разные редкие предметы, мистические трактаты… Какой-то тайный архив…
     — Саша, голубчик, я, наверное, чего-то не понимаю… Объясни, пожалуйста, зачем вашей организации вся эта мистика? Это же старьё, хлам. Как это может помочь строительству коммунизма?
     — Это же большая древность… Народное достояние. Такие вещи должны храниться в музеях, в государственных библиотеках, а не в квартире оборотня. Если Елдаков — предатель, его нужно нейтрализовать. Мы знаем, что он заинтересовался Домом на Дворянской, этим Домом. Значит, его обитателям грозит опасность. Кроме того, внезапная смерть товарища Левина тоже насторожила нас. Возникло какое-то подозрительное шевеление, приезд этих наследников ненадёжной национальности. Коломна — город закрытый, и товарищ Левин — работник закрытый. А тут толкутся всякие елдаковы, какие-то подозрительные евреи…
     — Погоди, а Левин-то каким боком вас заинтересовал?
     — Он был знаком с Ерусалимским Сергеем Ивановичем. Он разрабатывал его в прошлом.
     — Левин работал на вас?!
     — Да. Но с Ерусалимским вышел прокол.
     — Целер! — завопил я шёпотом.
     Ирэна с Виолой переглянулись. Колдунья подсела ближе к своей жертве и взяла племяша за руку.
     — Саша — проникновенно сказала она — Саша, ничего не скрывай от меня. Ты любишь свою маму?
     — Да.
     — Очень любишь?
     — Очень.
     — Вот представь, что я — мама. Говори, доверься мне, родной. Как погиб Це… этот, Ерусалимский?
     — Сгорел. И с ним несколько наших сотрудников.
     Мы вздрогнули, точно от яркой вспышки.
     — Сгорел? Как это?
     — Марк Абрамович вывел нас на него. В дом к Ерусалимскому пошла группа захвата. И тогда старик поджёг дом. Никто не спасся, и всё его собрание погибло, вся коллекция.
     — Но почему же никто не спасся?
     — Потом исследовали пожарище, и пришли к выводу, что у входа были пороховые запалы с проводами. Он как-то замкнул цепь, произошёл взрыв и страшный пожар. Всё выгорело дотла, и пожарные ничего не смогли сделать. Осталась только яма в подполе. Останки вынимали по фрагментам — несколько косточек…
    
     Виола толкнула подругу:
     — Пора. Смотри — он беспокоится.
     Ирэна махнула рукой, в смысле: «Пошли вон».
     Ну мы и пошли.
     Минуты через три раздался весёлый, искренне-серебристый смех Ирэны.
     И вот она отворила дверь и с хохотом втащила племяша за руку.
     — Представляете? Саша сейчас «отрубился»! А я, между прочим, предупреждала его, чтобы не пил ликёр залпом.
     — И что, пришлось его отхаживать? — совершенно искренне спросила Виола.
     — Да ещё как! По щекам пришлось отшлёпывать.
     Виола захохотала.
     — Тебе, Сашок, ещё рано пить рыцарский ликёр. В тамплиеры ты не годишься. Ну ладно, не обижайся. Хочешь, мы тебя поцелуем? Это мы так, ради шутки, чтобы спесь рязанскую сбить с тебя немного.
     И они его поцеловали! В щёчку.
    
     Какую чушь несли они, да простят их всемогущие боги! Они разбирали какую-то современную сатиро-бытовую пьесу. Кузен вертел глазами и подхихикивал. А я так вообще рот разинул, чувствуя, что у меня от этой пошлости уши заворачиваются.
    
     Через час Эйрена под руку проводила племяша до двери, поворковала с ним и распрощалась. Повезло ему — смерть прошла рядом — и не тронула.
    
     — Слушай, Ирка, а нас не «пишут»? — спросила Виола.
     — Нет, — отвечала та, бросив нам страшно-старческий взгляд. — Я проверяла. Я такие штуки чувствую.
     — Дай водки, — попросила Виола.
     Ирэн плеснула ей чего-то ярко-зелёного в рюмку. Виола махнула залпом, запила чаем. Сели они рядышком и сидели мрачные-мрачные.
     — Защитник выискался… Это он Бэзила защищать пришёл, простофиля…
     — Как думаешь, этот лайдак ещё придёт?
     — Придёт как миленький — Ирэна усмехнулась — Ох и занятно будет поглядеть на их межведомственные интриги! «Разработка объекта», «наружное наблюдение»… Ха!
     — Наверное, Бэзилу надо сказать насчёт профессии племянника?
     — Ты что? Он его поленом по башке охреначит, и вся игра — псу под хвост. Нет, Бэзилу доверять нельзя, он человек крепкой закалки… А ты, Август, чего раскис?
     — Ох, Эйрена, что-то мне нехорошо. У меня такое ощущение, что игра-то начинается больно рискованная. Ну, Елдаков, шут с ним. Вы его быстро к одному знаменателю приведёте. Но вот Контора…
     — Не преувеличивай. Они ж материалисты. В их плоские мозги и прийти не может ничего реального. С тенями возятся, играют в призраки. Они пусты внутри. А чего нам бояться пустоты?
     — Однако же Марк служил этой «пустоте».
     — Ты что же, Август, — спросила Виола, — думаешь, что Марку всё это безразлично было? Конечно же, в нём был страшный надлом. И мы это чувствовали. Но в душе его никто не хотел копаться. Ведь это ничего не изменило бы.
     Ирэн потёрла усталые глаза.
     — Жаль… Ужасная это участь. Марк ещё до физической смерти носил в себе чёрные куски небытия. Поэтому с ним и было так тяжело. Зло ищет нас, Август. Марка оно нашло. Никогда не вглядывайся в глаза злу слишком долго.
     — Почему?
     — Ты можешь стать им. Духовная энергия — очень тонкая вещь, она может впитываться в тебя помимо твоего желания. Поэтому не спеши осуждать Марка. В один прекрасный день ты можешь оказаться на его месте, да сохранят тебя от этого боги.
    
    
    
    
    
    
    
     Книга одиннадцатая. БИТВА У ЛАГЕРЯ
    
     Стрела вонзилась коню в голову. Там, где начиналась грива, в самом темени, застряло пернатое древко, бронзовый наконечник пробежал череп и погрузился в мозг. Конь захрапел, поднялся на дыбы, забился в судорогах. Остальные лошади в страхе начали рваться в разные стороны. Колесница остановилась.
     — Это Парис! — в отчаянии заревел Нестор. — Я видел, как этот ублюдок нас выцеливал! О, проклятие!
     Ахейцы бежали. Только Нестор остался позади всех. Старик спрыгнул с колесницы и побежал отпрягать раненую лошадь, но никак не мог справиться; кони метались, а руки его дрожали.
     — Одиссей, Одиссей! — кричал Диомед. — Стой, царь, что спину троянцам показываешь?! Остановись, поможем старику!
     Лаэртид не слышал: грохот колёс заглушил слова.
     — Не бросать же его! — воскликнул сын Тидея, и вот уже колесница остановилась возле Нестора.
     — Иди ко мне возницей, басилевс! Мы отобьёмся, пока наши возничие разберутся с твоей упряжкой!
     — Дело! — бросил в ответ старик-геренец и , мгновенно приняв вожжи, вступил в повозку. Хлестнул Нестор коней, и они помчались, оставив Сфенела с Эвримедоном отвязывать павшую лошадь. И вовремя! Гектор, тёмный, как туча, нёсся на свежую кровь.
     — Давай наперерез! — скомандовал Диомед.
     Грохоча, колесницы разъехались, и оба противника успели метнуть копьё.
     — Жив? — спросил Нестор, кашляя от пыли.
     — Пронесло! Рядом просвистело.
     — А что Гектор?
     — Я ему, кажется, возницу сбил, — Тидид оглянулся. — Точно, вон — валяется на земле. Теперь гони к стану, старик! Твою колесницу уже отогнали.
     — Берегись! — Нестор отбил щитом стрелу и крикнул. — Почему все бегут?
     — Они рассекли наш строй! — закричал в ответ сын Тидея. — А в ближнем бою с ними трудно драться. Пригнись!
     Дротик пронёсся выше, никого не задев.
     — Надо же что-то сделать, собраться! Так можно и до самого стана бежать, — бросал слова Нестор сквозь пыль и грохот.
     — Что сделаешь, если Зевс мечет в нас молнии?! Не болтай, гони, гони!
     — Прав оказался Калхас-гадатель, будь он проклят!
     — А?– не расслышал Диомед.
     — Ладно, потом! — ответил старик и ещё раз хлестнул коней.
     Бегство стало всеобщим. Поле заволокло пылью, и сквозь её зыбкие облака пробивались жалящие копья Солнца. Ахейское войско, разорванное на несколько отрядов, сползалось к лагерю. Некоторые пытались огрызаться: да и в самом деле — некуда уже отступать; вот он — стан, а за станом — только море и корабли. Но уже было ясно, что сегодня троянцы победили. Вся долина была усыпана трупами лошадей, а среди них то тут, то там виднелись убитые воины. С кого-то уже успели содрать драгоценные доспехи, а некоторые ещё лежали неограбленными, и сверкали на солнце их начищенные бронзовые латы, а руки сжимали то копьё, то меч. Кто-то ещё держал щит, а у кого-то он выпал из рук и валялся рядом. Лица воинов были закрыты глухой бронзой шлемов: их маски глядели спокойно и равнодушно-величественно — так, должно быть, глядят боги. Но у тех, с кого шлемы были сорваны, лица ещё хранили отпечаток того мгновения, когда наступила смерть.
     Кто-то в ярости скалил зубы, у другого лицо было искажено болью, у иного — отчаянием. Но у большинства судорога схватки уже прошла, и мёртвые люди лежали на земле, будто спали, и только смертная бледность расходилась на лбу и щеках. Разлитая кровь уже не походила на кровь — она мгновенно впитывалась в сухую землю, свёртывалась и оставляла просто бурые пятна, а на трупах и оружии засыхала тонкой ржавой коростой.
     Пройдёт несколько часов — и над землёй повеет сладковатый запах гниющей плоти, под жарким взглядом Гелиоса тела начнут чернеть, распухать и разлагаться, пока спасительный костёр не сожжёт останки, и земля не укроет погребальный уголь.
    
     Если бы троянцы могли собраться вместе, сосредоточить удар — участь ахейцев решилась бы уже сегодня. Но их войско тоже было разбросано — разбилось на мелкие схватки и не успевало соединиться. И пока шёл этот мутный, вскипающий то здесь, то там бой, основные силы греков проходили сквозь ворота среди частокола к себе в лагерь. На счастье, убитых насчитывалось не так много, как можно было бы ожидать. Но раненых даже исчислить казалось невозможным.
     Ахейские укрепления начинались скопом — неглубокий ров опоясывал весь лагерь. Пешим воинам его ещё можно было пересечь, но от всадников и уж тем более от колесниц ров защищал надёжно.
     Дальше бугрился не слишком высокий вал — да и зачем было его насыпать выше? — никто не предполагал, что дело может так обернуться. По верху шла боевая площадка, с внешней стороны её прикрывали отёсанные брёвна — частокол. Не сказать, чтобы чересчур мощные укрепления — но с налёта не возьмёшь: надо заранее готовить лестницы для приступа и хворост — засыпать ров.
     Но главное, конечно же, не в частоколе и рве, а в тех воинах, что стоят на валу. У них в руках — страшные далеко разящие луки. Даже подойти к стене — задача не из лёгких, а ведь наверху есть ещё отточенные жала мечей и копий.
     Хорошая крепость, — но только когда ворота закрыты и всё готово к обороне. А сейчас — створы распахнуты настежь, и нельзя их сомкнуть — снаружи ещё остаются свои.
    
     — ЛАДАС!
    
     — Кто это? — подумал он. — Кто это меня зовёт?
     Ладас оглянулся. Рядом никого не было. Бой продолжался, но никто из воинов не мог говорить так близко. Ладас один стоял, и Солнце жгло его, пронизывая латы, и ветер, горячий ветер трепал волосы, выбивающиеся из-под шлема, и вскидывал боевой плащ. Ладас входил в боевой отряд сопровождения, шёл за колесницами, но коня под ним давно ранили, и сейчас животное издыхало где-то неподалёку.
     Воин направлялся ко входу в лагерь, а вокруг мчались отступающие колесницы — и неожиданно он оказался в задних рядах, в тылу бегущих ахейцев.
     Большая часть войска уже, кажется, скрылась от преследования, но кое-где ещё продолжался ожесточённый, лишённый стратегического смысла, бой.
     Ладас уже готов был сделать несколько десятков последних шагов, когда голос остановил его.
     — Кто же это?
     Ратник снова оглянулся. Он увидел, как в отдалении мчатся ахейские всадники и пехотинцы, а трояне перехватывают их, не дают бежать.
     Уже пора было закрывать ворота — враги наседали! Но защитники вала всё медлили, ждали, пока соберутся остальные.
     И Ладас понял, что остановило его. Внутренний зов! И это он сам обращался к себе, или нет, не он, а его совесть.
     Что случилось? А вот что: ему стыдно отступать! Надо было задержаться у ворот и остановить, хотя бы на несколько мгновений задержать, рвущихся к воротам троянцев, чтобы дать возможность десятку-другому ахеян укрыться за частоколом.
     Но это была верная смерть.
     — Что же? — подумал он. — Кажется, надо умереть? Да, это конец.
     Впрочем, тут стало не до размышлений. Он увидел, как бежит к нему знакомый ахеец, возница. Он позабыл его имя, все называли его — Рыжий. Видать, выбило бедолагу из повозки при столкновении, а, может, убили броненосца или перерезали лошадей. Шлем он потерял, полусорванный холщовый панцирь болтался, рыжая негустая борода растрепалась. Воин бежал, прихрамывая, а за ним летел чёрный пыльный столб.
     Задыхаясь, боец подбежал, повернулся, и они стали плечом к плечу.
     Грохот приближался.
     «Вот, сейчас, — пронеслось в мозгу. — Достаточно пары стрел — и всё!».
     Но никто не стрелял.
     — А! У них колчаны пустые! — вскричал ахеец.
     — Погоди радоваться, — осклабился сосед.
     И тут же враги навалились.
     Ладас изготовился, товарищ его тоже, и, едва колесница приблизилась, оба метнули дротики. Сосед промахнулся, но и враг не успел бросить точно: копьё ударилось, пробило щит и застряло.
     Ладас не стал смотреть, как его товарищ вытаскивает копьё — он глядел на троянцев. Он видел, что попал. Попал! С первого раза!
     Ближняя колесница шатнулась и боком стала отходить: возница осторожно отгонял её и оглядывался. Илионский латник еле держался, наваливаясь на него всем телом.
     Но следом уже летели ещё две повозки. Соратник его вскрикнул. Ладас увидел, как Рыжего швырнуло на землю; из горла торчало древко, он бился и хрипел.
     Ладас едва успел уклониться: копьё просвистело, чиркнув по шлему. Кони неслись прямо на него, но ратник не стал отступать, он метнул второе копьё — в створ меж лошадей, и поразил возницу — легковооружённого. Острое жало пронзило панцирь в середине груди, лошади метнулись и пошли стороной. Другая колесница промчалась справа, а впереди близились ещё две.
     Ладас вырвал вражеское копьё из земли, встряхнул, примеряя его к руке. Потом сделал вид, что бежит налево, и, едва возница переложил вожжи, метнулся направо. Повозка прогрохотала мимо. Сокрушающий удар вражеского меча обрушился на его щит и пробил медный покров, отхватив большой кусок щита, но убить ахейца не удалось — колесница миновала, и Ладас, размахнувшись, метнул копьё вслед, быстро и страшно вонзив наточенный наконечник в пояс врага, на уровне почек. Воин с ужасным рёвом повалился в пыль.
     Крик веселья и радости вырвался у ахейца. Ещё несколько братьев по оружию проскользнули в лагерь, пока он дрался у ворот. А страха уже не было, настолько выросло ожесточение боя. Всё тело кипело растворённой злобой и жаждой схватки. Словно в пророческом сне, воин снова изготовился навстречу врагу. И тут он ощутил такую боль, что небо почернело в глазах.
     — В спину — подумал он и почувствовал, что падает. Свет и тьма вспыхивали, словно молнии мелькали перед ним. Боль вдруг ушла, она словно вытекла из него с огромной быстротой. Стало легко, как бывает только во сне или в минуты совершенного счастья.
     Сознание вернулось, и Ладас понял, что стоит на прежнем месте. Перед ним копошилось несколько троянцев, они снимали доспехи с того рыжего убитого ахейца и ещё с какого-то воина, который лежал рядом с ним. Ненависть снова вскипела, точно вода в медном котле. Ладас рванулся и со всей силой ударил одного из врагов в затылок. Удар должен был оглушить троянца. Но произошло нечто совсем иное.
     С невероятным изумлением Ладас увидел свой кулак, проходящий сквозь врага. Тут он заметил, что кто-то бежит ему навстречу, и еле успел изготовиться. Противник ударил. Ладас отразил, но… Это какой-то сон? Сила удара не ощущалась. Рука нападающего прошла сквозь него. Они застыли оба, как вкопанные, растерянно глядя перед собой. И тут рядом, справа, ахеец увидел ещё кого-то. Это был его товарищ. И Ладас никак не мог понять — как же это он приближается, когда его только что убили?
     И тут, когда троянцы расступились, он увидел ещё кого-то знакомого, лежащего на земле. Этот широкий лоб, подбородок со шрамом… И Ладас вдруг понял, что видит себя самого, мёртвого, лежащего без брони на выжженной земле.
     «Это что же, значит, меня убили? — подумал воин. — А я, и этот троянец, и Рыжий — мы только души?»
     Ладас глянул ещё раз на свой труп. Вся земля за его спиной сплошь залита была кровью, только она уже не походила на кровь, она уже успела впитаться в землю, а на теле — быстро высыхала, свёртываясь и превращаясь в бурую коросту. И ветер шевелил волосы мертвеца.
     И Ладас вдруг с удивлением понял, что ему совсем не жаль этого тела, не хочется возвращения боли, ярости, звериной жестокости мира…
     Лёгкость, лёгкость — и ничего не нужно делать… Он парил, ничего не чувствуя. Нестерпимый жар, пыль, судорога боя — всё это в несколько мгновений потеряло реальность и стало меркнуть и туманиться.
     Ладас ощутил, как его поднимает какая-то невидимая сила. И он начал движение — точно тихая вода несла его медленно и незаметно. Над полем боя будто повисла огромная воздушная воронка, и она медленно вращалась, втягивая в себя парящие тени. Ладас видел, как рядом с ним и чуть поодаль плыли другие души, десятки других теней…
     Там, внизу, клубилась пыль, металось и бурлило что-то ненужное, нелепое, а души восходили ввысь, точно облака, и поток подхватывал их, неся от краёв к центру, к невысокой горе.
     Не было воли, не было свободы… Но зачем и кому нужна была эта свобода? Ничего, ничего не хотелось… Покой…
     На вершине горы, на походном кресле, сидел некто, окутанный, чёрным плащом. Ветер играл складками плаща. Молодой человек в чёрном, с изящной бородкой, радушно улыбался толпе теней. Ладас встал перед ним, и тот заметил его и дружески подмигнул:
     — Молодец. Хорошо сражался.
     Потом сказал, обращаясь ко всем:
     — Подождём ещё минуту, друзья. Бой уже закончился. Дождёмся, пока соберутся все остальные.
     Ладас оглянулся вокруг. Они стояли плечом к плечу: ахейцы, троянцы, вглядываясь друг в друга, и у кого-то глаза были полны отчаянием, у кого-то — беспредельным удивлением, но большинство — стояли спокойно, точно отдыхая после тяжёлого труда.
     Смеркалось. Догорал бой, с запада подступала темнота.
     — Ничего интересного уже не будет,– сказал сидящий, и глаза его сверкнули, точно камни, меняющие цвет. — Пора.
     Поле исчезло. Исчезло небо и пространство, словно его вывернуло наизнанку, остался только поток, спокойно несущий тени в глубокое и тёмное ущелье, и чем дальше, тем становилось темнее.
     А потом из темноты стал пробиваться свет.
    
    
    
    
    
    
     Книга двенадцатая. ТРИЗНА
    
     Прошлое сгорело на погребальном костре, оно лежало под курганом небытия, и бесполезно было спрашивать о смысле прошедшего. Исчез кусок нашего бытия, нашего времени, и теперь уже никто не ответит с того берега Реки…
     Прощальную тризну справляли мы у Бэзила. Это был грустный вечер… Пир во время чумы. Как в старые добрые времена, стащили на стол всё самое изысканное, и как прежде сверкало ледяное вино в хрустале, дымился кофе, в стекле, фарфоре и бронзе лежали куски и кучи — икры, грибов, оливок, розовела ветчина, плакал сыр, пахло лимоном и табаком.
     А снаружи бродил Аполлон Подземный, и гремели стрелы в его колчане, снаружи бродили мортусы — страшные монахи с крючьями, чтобы вытаскивать трупы из домов. Страна гнила, разлагалась, отваливалась кусками, и нельзя было включить радио и телевизор, чтобы не почувствовать запах трупа. Что же это такое, Господи, кого это всё время хоронят?!
     Мы сидели посреди развалин мира, из магнитофона струилась затейливая музыка, и мы свершали поминки по этим развалинам. Но вино не пьянило, а пылающие в медных канделябрах и залитых воском бутылках свечи не прибавляли света.
     — Что же нам так невесело — воскликнула Виола — Разве мы не получили то, чего хотели? Август обрёл свой «Смарагд» и «Троянское сказание», Ирэна — свою алхимию, я — свои побрякушки, а Фома разве не стал хозяином «Илиона»? что ж мы не веселимся?
     — А Марк? Его ты забыла?
     — Брось, Фома. Никто из нас его не любил. Себе-то самим зачем лгать? Тут можно говорить о любопытстве, удивлении, интересе (для каждого — по-своему корыстном), и так далее, — но не о любви. Разве я не права?
     — Ты права, — вздохнул Бэзил с бесконечной печалью. — И мне стыдно за твою правоту.
     — Ну не знаю — вступила в беседу Ирэн, делая вид, что помешивает чай серебряной ложкой — В конце концов, Марк сам — причина всему.
     — Насильно мил не будешь, — согласился Фома. — Трудно любить человека, двуличие которого очевидно.
     — Сам-то не стеснялся про нас гадости писать в своём дневнике с золотым обрезом, — вспомнила Виола. — Фома у него — блаженный, Август — графоман, мы с Иркой — дуры. А сам-то он кто?
     — Предатель… — грустно сказал Бэзил.
     — Нет, всё же нельзя так осуждать его, — покачал головою Фома. — Он знал цену каждому из нас и каждого по-своему уважал. Мало ли что человек в раздражении может написать в мемориале?
     — А моего отца он тоже сдал в раздражении?– холодно поинтересовалась Ирэн.
     — Это другое дело. У Марка была невеста. Её отбил его собственный друг. Трудно судить человека, когда сам не знаешь — как бы ты поступил на его месте…
     — Любовь — романтическое чувство, — кисло заметила Виола. — Но это не основание, чтобы убивать друзей.
     — Марк не убивал Митяя. Он донёс. А тому дали несколько лет лагерей. В лагере Митяй получил двустороннюю пневмонию и умер. Но от такой болезни можно умереть и на воле. Марк отчасти виноват в смерти друга. Но он же и сохранил ему жизнь.
     — Что за чушь? — не поняла Виола.
     — Менелай, — сказал Фома. И начал читать размеренно и ясно.
    
     МЕНЕЛАЙ
    
     И воли нет уйти от ласкового плена,
     и верного пути — от Участи своей.
     Сухую горечь губ измучит суховей,
     а губы прошепнут: «Иди ко мне, Елена!»
     Колдует Илион. Свивается Лиэй.
     Слоится на полу отброшенная хлена.
     Я гладил перламутр горячего колена.
     Она была моя. И я — молился ей.
     Я тихо говорил: «Коль ты — одна из нас,
     то будь со мной всегда! Теперь — весь мир погас.
     Ты — мир, и плоть, и дух, и жизнь моя, и сила!»
     Но только тишина звучала мне в ответ.
     И уголками рта смущая лунный свет
     улыбку зыбкую во тьме она таила.
    
     Дыхание сквозняка прошлось по гостиной, дрогнули и затрепетали язычки свечей… Митяй смотрел из рамки со стены прекрасный, как молодой бог.
     — Это стихи Митяя, — сказала Виола. — К чему ты их вспомнил?
     — А к тому, что его стихи сохранил Марк. А мог бы и не сохранять. Вы помните ситуацию начала 50-х? В ту эпоху держать у себя такую рукопись было не только бесперспективно, но и опасно для жизни. Марк погубил Митяя, потому что хотел жениться на Елене. Но он не знал, что Эйрена уже была зачата. А когда узнал — было уже поздно. А потом Митяй умер, и Марк Левин жил со всем этим; и не дай Бог никому из нас изведать то, что он пережил.
     — Вот речь настоящего адвоката! — холодно усмехнулась Ирэн.
     Фома погладил свою бородку и грустно глянул в ответ.
     — Твоя ирония понятна. И всё же мы собрались тут и поминаем Марка. И, наверное, его память всё-таки чего-то стоит, если мы сидим здесь и не расходимся…
     И тут раздался звонок в дверь.
     — Наследнички пожаловали, — без энтузиазма предположила Эйрена. — Что им здесь нужно? Ведь уже всё поделили, кажется?
     И действительно: Виола ввела за собой двух престранных субъектов. Двух мортусов. Правда у них не хватало монашеских одеяний и крючьев, что меня спервоначалу очень смущало; я всё никак не мог понять: отчего это мортусы одеты не по-своему. Первый, пожилой, был засупонен в чёрный костюм и в чёрную же рубашку с белым воротничком, что придавало ему вид пастора. Другой тоже сверкал чернотой, правда сорочка у него была коришневая. Походил он на протестантского дьячка, поскольку имел белобрысую шевелюру и стройный силуэт, в отличие от грузного и лысого пастора.
     Впрочем, весь этот протестантский декорум меня не обманул: в глубине души я продолжал оставаться в убеждении, что это тайные католики.
     Эйрена молча пересела в дальний угол и сканировала оттуда рысьими глазами, не вмешиваясь в беседу.
     — Здравствуйте, господа, — сказал старший. — Василий Алексеевич?
     — К вашим услугам. Давно из Риги?
     — Почувствовали акцент? Приехали только что. Мы собрались, как только получили печальное известие о кончине господина Левина.
     И он подал Бэзилу письмо.
     — Присаживайтесь, господа, — сказал тот и принялся внимательно читать короткое послание.
     — Почерк Марка — сказал он и надолго задумался. Стало даже как-то неловко. Старший мортус покашлял, обращая на себя внимание.
     — Извините, — спохватился Бэзил. — Слушайте, Фома, вы не помните среди вещей Марка такой особенной шкатулки? Вот послушайте: «Подателю сего следует вернуть шкатулку из чёрного дерева со свастикой по краям. В шкатулке лежит книга, её следует отдать, не читая вместе со шкатулкой».
     — Нет — решительно сказал Фома — ничего подобного не было. Я помогал московским наследникам упаковывать все вещи, этот предмет я заметил бы.
     — А вы не могли случайно пропустить? Вещь всё-таки небольшая…
     — Господь с вами, Бэзил. Всё ведь по описям сдавалось. Вот они, кстати.
     Фома вытащил бумаги из кожаной папки на камине.
     — Вот перечень их вещей, вот — наших. Кроме этого никаких лишних вещей не было.
     Гостям налили шампанского. Старший с удовольствием выпил, заел сыром и с довольным видом углубился в чтение перечней. Но напрасно он читал, и к концу бумаги вид его уже не был довольным.
     — А хорошо ли вы искали? — потерянно произнёс он, обращаясь неизвестно к кому.
     — Что значит «хорошо ли»? — удивился Фома. — Мы и не искали ничего. Я же говорю: всё чётко по списку сдано было.
     — Погодите-ка… — задумалась Эйрена. — А ведь это мысль. Мы же и в самом деле ничего не искали. Вот что: надо ещё раз сходить к Марку и осмотреть весь дом.
     — Сегодня уже поздно, — сказал Фома. — Да и какие поиски на хмельную голову?
     — Но это вряд ли устроит гостей, — возразил ему Бэзил, бросая взгляд на пастора. — Они могут подумать, что мы ночью обыщем дом.
     — Нужен компромиссный вариант, — авторитетно заявила Виола. — Но мне что-то в голову ничего не приходит.
     — Не удивительно, — заметил я.
     — Зануда!
     Тут нас неожиданно прервали.
     — Мм… Василий Алексеевич… — сказал пастор и сделал ему какой-то непонятный знак.
     Бэзил улыбнулся:
     — Нет, нет. Я не из вашего ордена. Но поверьте, сомневаться в честности коломенцев вам не придётся. Мы что-нибудь придумаем.
     — Да что тут думать? — сказала Ирэна. — Надо отправить делегацию к Марку. Кто-то от нас, кто-то от них. Ночью посторожите дом, а утром все остальные придут. Тогда и совершим совместный осмотр. Только заранее предупреждаю: я туда не пойду. И Виола тоже.
     — Да вас никто и не зовёт, — сказал Бэзил. — Я пойду, надеюсь, что и Фома не откажется.
     — А я? Я тоже хочу! — возник я.
     — Да куда вам? — оборотился ко мне Бэзил и отечески погладил по голове. — Всё равно же через полчаса задрыхнете, и никакого толку от вас не будет.
     — Хочу! — продолжал я ныть. — Из творческих соображений!
     — Да пусть катится! — осерчала Виола. — Он же нам спокою не даст, зануда творческая. Ну и забирайте его с собой!
     — Такой вариант вас устроит? — адресовался к гостям Бэзил. — Кто с нами пойдёт к Марку? Или оба пойдёте?
     — Янис — утренний человек, — ответил старший.– А я — сова. Я пойду, а он отправится в гостиницу. Только жаль, что мы испортили вам праздник.
     — Это не праздник, — уточнил Бэзил. — Это поминки. Ну что, собираемся?
    
     Напихали мы в сумки провизии, молодого мортуса отправили в гостиницу, девчонкам пожелали спокойной ночи, а сами вчетвером пошли к Марку.
     Что за нелепая фантазия тащиться на Посад в такую ночь! Так уютно было у Бэзила, так тепло, а на улице — чума, зараза, ходишь как в лагере, и от каждого встречного шарахаешься: того и гляди хлопнет из-за палатки тетивой — и свалишься.
     — Пушкинская ночь… — вздохнул Фома, глядя на звёзды.
     — Это в каком смысле? — удивился Бэзил.
     — Ну, как это… Вальсингам, и всё такое.
     — Ага! — завопил я на всю улицу. — Значит я не сумасшедший!
     Бэзил ухватил меня за плечо:
     — По вас этого не скажешь. Что с вами, Август? Опомнитесь.
     — Вы слышали, что он сказал?! Чума! У меня весь день — чумное ощущение! Декамерон! Пир во время чумы!
     — Но зачем же орать как чумовой? — мягко уговаривал меня Бэзил. — Во-первых, вы смущаете нашего гостя. Во-вторых, из-за вас с Фомою, но главным образом — из-за вас, Август, мы идём не на Посадскую, а совсем в противоположную сторону.
     — Ну да… — застеснялся Фома. — Условный рефлекс! Мы же за вином к «Поросятам» бегаем. Вот и сейчас туда понесло. Как сказал Блок: «Нас ведут волосатые ноги…»
     — «И осёл начинает кричать»? Ты на что это намекаешь? — обиделся я.
     — Да нет, просто к слову пришлось. Однако чего мы стоим? Надо же на Посадскую поворачивать!
     И мы пошли по скверу, по бывшему Торгу между Владимиркой и Спасской, но вдруг Бэзил остановился.
     — О, проклятье…
     — Что с вами? — испугался Фома.
     — Сердце схватило…
     — Может, присядем на скамейку?
     — Нет, ничего, отпускает… Вы чувствуете, как тяжело, какая-то давящая тяжесть во всём?
     — Воздух как венозная кровь, — сказал я. — Кислорода нет. Что происходит? Инопланетяне, что ли, высадились?
    
     А Торг, превращённый в нелепый сквер, вдруг странно ожил, зашумели ветви деревьев, и, казалось даже — стволы зашатались, как будто древний форум пытался избавиться от зарослей, тяжко дышал и напрягался. А слева дыбился Кремль, и случайно увидев Погорелую башню, я вновь содрогнулся, вспомнив тот расплавленный майский день. А справа, через форум, вставали призраки Спасского монастыря; вероятнее всего, это были сполохи мертвенного света «дневных» ламп, но я чувствовал и видел, что здесь — и колокольня, и главы взорванного собора. Город жил своей ночной жизнью, и эта жизнь отличалась, ох как отличалась от обычной!
     Мы шли, а вернее — крались по улицам, как по вражескому стану, и пока доплелись до перекрёстка Пятницкой, Посадской и Водовозного переулка, всё нарастал гул какой-то.
     Всё казалось — пялятся из тьмы чьи-то глаза из-под бронзового шлема, а пространство то сжималось, то разжималось, будто пьяный фармазон играл на немецкой гармони. Когда подошли к дому Ордыниных и уже совсем было его миновали, заволновался и наш чухонец.
     — Что это, что это? Как будто шум? — залопотал он.
     — Буря, — сказал Фома.
     — Какая к дьяволу буря! — крикнул Бэзил. — Быстро, быстро!
    
     И тут из раздутого и вспученного пространства что-то свистнуло. Мы даже пригнулись: над нашими головами словно молния пролетела и ударила в соседние ворота.
     — За такие шутки надо голову отрывать! — заорал Фома. — Это же стрела: вон она в воротах торчит!
     — Бегом на противоположную сторону! — скомандовал Бэзил.
     Мы перебежали и быстро-быстро пошли к Николе.
    
     Гул прекратился, но мы не убавляли шага, и неведомо как, минуты в четыре, мелькнула одна, другая, третья и четвёртая церковь, и только тогда перевели дух, когда калитку у Марка захлопнули. А уж когда в дом залезли и щеколду заложили, тогда уж совсем полегчало.
     — Странные вещи у вас творятся… — прошептал мортус.
     — Никогда такого не было, сколько себя помню, — отвечал Бэзил. — Может правда инопланетяне?
     — И стрелами пуляют? — съязвил я.
     — Оставьте, оставьте. Это просто Фоме показалось.
     — Ну в таком случае и мне показалось.
     — А это под влиянием Фомы.
     — Да ну вас к лешему! Что вы ни одному слову не верите»
     — Не кипятись, — успокоил меня Фома. — Какая, в сущности, разница? Давайте лучше осмотримся.
     — Вот-вот. Мы тут как-то между делом забыли, куда пришли, — поддержал Бэзил.
     — А мы здесь в безопасности? — спросил чухонец.
     Бэзил пожал плечами.
     — Более-менее. Со мною старенький Вальтер. А у вас есть что?
     — Браунинг; но это так, игрушка.
     — Дискомфорт какой-то, — пихнул я Фому. — Будто за нами следят.
     — Почувствуешь дискомфорт — хмыкнул он — когда в тебя стрелять начнут. Воля ваша, господа, а в этих стрелах есть что-то внепространственное. А ну как они могут проходить через стены?
     — Вряд ли. Тогда бы она в воротах не застряла.
     — Разве что…
     — Два психа, — заметил Бэзил доверительно.
     — Ты не находишь, что мы — как в бастионе? — продолжил Фома.
     — В акрополе! О Троя, Троя!..
     — Одно жаль, что Ирэна не согласилась прийти. Она быстро ларец нашла бы.
     Бэзил скептически глянул на нас.
     — Да кто вам сказал, что вещь вообще спрятана? Марк вполне мог положить её на виду. Своеобразный психологический этюд в стиле Эдгара По. Старый мошенник! И после смерти покоя не даёт. Мог бы и предупредить о своих латышских связях.
     — Может поискать сейчас? — поинтересовался пастор.
     — Так мы для того и собрались.
     Не сговариваясь, мы разошлись по комнатам. Шуршали шаги, поскрипывали половицы, слышалось изредка деликатное простукивание пола и стен. Но ничего мы не нашли. И в другой комнате не нашли. И в третьей тоже. И в переходах было пусто.
     Сделали паузу, выпили, закусили, потом полезли на чердак. Ни хрена там не было, лежал только старый какой-то ватник, рваньё, сломанный стул.
     Облазили весь дом, передохнули, прошлись по новой, пока, наконец, не выбились из сил.
     Мы собрались в секретной комнате, присели на матрацы. И стало нас с Фомою долить сном. Зевали-зевали мы потихоньку, а потом начали задрёмывать.
     И слышал я сквозь сон гудение Бэзила:
     — Зачем вы нас беспокоите? Что вам в этом городе?
     — Разве у нас есть выбор? Мы бы, конечно, оставили Коломну в покое. Но вы сами понимаете…
    
     А звёзды горели так ярко, что даже пробивались сквозь сон. Стояла ночь победы: широко и свободно раскинулся лагерь, а чёрные гордые стены Илиона высились, закрывая кусок неба своей торжественной громадой. Иногда Гектор пробуждался и, приподнимаясь на локте, всматривался во тьму: не спят ли караульные. А затем вновь погружался в лёгкую и приятную дрёму. И снилось Гектору: какая-то странная келья — не каменная, не в крепости, а из глины, но это не боевая сень была, не шатёр, а целиком сложенная из глиняных плит постройка; люди спали у стены, а двое странных стариков вели спор на непонятном языке…
     — Это вы погубили Россию! — слышал я гневный голос Бэзила. — Как вы посмели брать власть, зная, что не можете удержать её?
     — Как вы можете так говорить?! Что такое была Россия тогда, в феврале? Это был обвал, взрыв, лавина! Какой может быть разум в лавине? Нас подхватило волной, а потом раздавило.
     — Смешные отговорки! Вы должны были отойти, не участвовать в этом дерьме! Тогда бы и греха на вас не было. Но всё Временное правительство состояло из вас; вы и провели этот переворот!
     — А что было делать, по-вашему? — шипел гость. — Сразу отдать власть большевикам? Внизу лезут разбойники, наверху царствует идиот, фронт летит ко всем чертям, тыл парализован! Вы не можете отрицать, что мы боролись с большевиками до последнего. Но народ пошёл не за нами.
     — О проклятие! Чего стоила ваша «борьба»?
     — Мы предупредили Россию. Мы рассказали о Ленине всё. Но никто не поверил, что он немецкий провокатор.
     — Надо было пристукнуть этого беса, а не обличать его в ваших газетёнках!
     — Но это же большевизм!
     — Какой к дьяволу большевизм?! Вас послушать — так и Корнилов — большевик.
     — Всем святым клянусь, — простонал мортус, — мы хотели только добра! Только добра! А вы нас попрекаете, что мы не пошли путём сатаны. Вы хотели бы, чтоб мы боролись против дьявола сатанинскими методами.
     — Ну так отошли бы в сторону, и дали бы место людям покрепче! А то ведь и сами не справились, и другим помешали.
     — Постойте. Кажется стучат?
    
     Вместе с утром ворвались Ирэна с Виолой, дьякон плёлся сзади.
     — Какого чёрта сразу не отпираете? — орала Виола. — Мы стучим уж не знаю сколько времени!
     — Три минуты, — уточнил молодой чухонец.
     — А? — вылез из секретной комнаты Фома с невероятно заспанной физиономией.
     — Вы бы пошли умыться что ли… — усмехнулась Ирэна.
     — В самом деле… — согласился Бэзил и направился в ванную.
     — Нашли? — беззвучно спросила меня Ирэн. Я отрицательно покачал головой.
    
     …это был чёрный ларец, старый, кажется немного тронутый жучком, потёртый, со свастикой по кайме и знаком колесницы в центре. Чёрное резное дерево было инкрустировано слоновой костью. Похоже было. Что это работа индийских мастеров прошлого века; так мне показалось, по крайней мере.
     Пастор достал свой ключ и долго копался с ним дрожащими руками. Крышку заело, видать, давно не открывали. Наконец распахнул — и тут же захлопнул.
     — Вам лучше уйти с заднего двора, через калитку. Идите вдоль железной дороги прямо на станцию. Электричка будет через двадцать минут, — сказала Ирэна.
     — Присматривают? — предположил Бэзил.
     — Похоже на то.
     — Ну что ж, провожу гостей… — сказал он.
     Они молча кивнули нам (да и о чём разговаривать?) и вышли из дому. И вместе с ними что-то чёрное и страшное уходило из Коломны.
    
     Когда электричка простучала в Москву, мы вышли на улицу.
     Миновали Посадскую. Вот и перекрёсток.
     Бэзил с девчонками шёл впереди.
     Фома сбавил шаг и указал мне на угловые ворота. В деревянном стояке виднелось свежее и чёткое горизонтальное углубление небольшого размера. Как от выдернутой стрелы.
    
    
    
    
    
    
     ЗАКОНЧЕН ВОЛЮМЕН ПЕРВЫЙ ПОЭМЫ «МЕМОРИАЛ».
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    153