Литературная Коломна

Юшин Евгений
Стихотворения
Произведения Гостевая книга

Избяная заповедь

    
    Ж У Р А В Л И Н А Я
    
    Л Ю Л Ь К А
    
    
    
    
    * * *
    
    У нас тут липы пахнут мёдом,
    И лужа в небо влюблена,
    И за соседским огородом
    Растет на яблоне луна.
    
    Ты приезжай. Забот не стоят
    Увивы кухонь городских.
    У нас в бору кукушка стонет
    О кукушоночках своих.
    
    А жизнь такая, жизнь сякая.
    Она медова и страшна;
    Ежесекундно утекая,
    Прекрасна всё-таки она.
    
    И только здесь, где поля — в волю,
    Душа, страдая, познаёт
    И липы голос колокольный,
    И взгляд старухи у ворот.
    
    
    * * *
    
    Огневица прошла по лесам и болотам Мещёры,
    Запалила брусничные угли в сосновых борах.
    От Криуши до Сынтула солнце накрыло озёра,
    И в берёзах заветрилось золото на куполах.
    
    Стали травы кудлаты и путаны, словно овчины.
    И упруги, как юные груди, холмы облаков.
    И набухли соски засидевшейся в девках рябины,
    И хмелеют ветра от настоя лесных кабаков.
    
    И тяжелые, чёрные грузди настырно, угрюмо
    Прорывают покров под тяжёлым напором земли.
    И в пыли тополиной негромкая древняя Тума
    В бортовые машины ссыпает тугие кули.
    
    Кулаки золотистой картошки, литая капуста…
    Колокольные звоны и звоны осенних берёз.
    Пролетят журавли — вот и снова становится пусто,
    Только синие лужи поутру оближет мороз.
    
    А вдали, на реке, где-то в Клепиках или в излуке
    У Мартына привольного бьются о берег мальки.
    И стоят в торфяном полумраке зубастые щуки,
    Неподвижные щуки, тяжёлые, как топляки.
    
    Вот и гуси летят, оглашая прощанием веси,
    Вот и серые гуси родную покинули сень.
    А под ними лесов и болот неумолчная песня,
    А под ними плывут и плывут образа деревень.
    
    
    
    
    * * *
     Сергею Никоненко
    
    Я родился, как всякий русский,
    За рекою, за лесом — там
    Облака голубой капустой
    Плавно катятся по волнам.
    
    Там у нас пузыри в кадушках,
    И за плесами, за мостом
    Мечет солнце икру по кружкам,
    Бьёт стерлядка косым хвостом.
    
    Разойдись, расступись, столица!
    В мире каждому ведом рай.
    Дайте родиной насладиться,
    Накружиться средь птичьих стай!
    
    Там, за дальними небесами,
    Где медведи пасут коров,
    Я услышу хоры Рязани,
    Словно гулкую в жилах кровь.
    
    Что за песня? Пойду я следом,
    И прислышится невзначай:
    Тихо бабушка шепчет деду:
    – Люльку с мальчиком покачай. –
    
    Это я там проснулся, что ли?
    И закружится потолок,
    И застонет в копытах поле,
    И в глаза полетит песок.
    
    Эта скачка на смерть похожа.
    Жжёт десницу звезда полей.
    И — ножом по ухмыльной роже –
    Пляшет во поле Челубей.
    
    
    Мы такое не раз видали:
    Луч у ворона на крыле,
    И рязанские свищут дали
    На ордынской, дрожа, стреле.
    
    Русь! Пора за себя, за брата
    Постоять, разогнать чертей!
    Эко пашня твоя разъята!
    Эко мутен стал твой ручей!
    
    Я кричу! Я вздымаю руки,
    Поднимаюсь на смертный бой!
    … Дед спросонья качает люльку,
    Шепчет бабушка: — Спи, родной. –
    
    Их любовь мне и рай, и лето.
    Сердце бьётся ровней, теплей.
    Так спасибо, Господь, за это,
    На душе мне теперь светлей.
    
    Вот идут косари туманом,
    Растворяют себе простор.
    И татарник по злым бурьянам
    Мёртвый падает под бугор.
    
    Время движет, снега несутся,
    Рвут столетия, в прах круша.
    Но не может душа проснуться,
    Как не может уснуть душа.
    
    В этом снеге француз и немец
    Опочили в полях Руси.
    Шепчет бабушка: — Спи, мой месяц.
    От лихого тебя спаси. –
    
    
    Я люблю этот край подсвешный,
    Где на взгорок через луга
    На молебен рядком неспешным,
    Как монахи, идут стога.
    
    Я люблю эту дымку, заводь,
    Золотое урчанье пчёл.
    Грозной тучи ржаную память
    Я по этим полям прочёл.
    
    Но и в зиму, где зори в дрожи
    Глухариную алят бровь,
    Повторяю: спасибо, Боже,
    За дарованную любовь.
    
    
    
    
    
    
    
    * * *
    
    Вишни падают. Вся земля под деревьями — сыпью.
    Подобрав гребешок, как заплата цветная, петух
    Боком, боком, вприсядку по грядкам шаги свои сыплет,
    И угрюмой индюшкой уткнулся в корыто лопух.
    
    Я люблю это время молочное в сахарных осах,
    Тонкий ломтик луны у горбатых под сеном телег.
    И всё смотрит куда-то сквозь поле и небо берёза.
    Что-то знает душа, но не может понять человек.
    
    
    
     * * *
    
    Здесь люди красивы, как вольного неба размах,
    Но взоры неспешны: душа не откроется сразу.
    И девушки царственно носят озёра в глазах,
    А парни задумчивы, как мускулистые вязы.
    
    Здесь дни широки, а полночные звёзды остры.
    Леса молчаливы, но всё о себе понимают.
    Туманы буксуют на волнах коричневой Пры.
    Лещи из густых омутов зеркала поднимают.
    
    Сгущаются красные сумерки возле домов.
    И мчит колесо золочёной листвы издалече.
    Придут Кочетковы, Степашкины, Коля Нырков,
    И старый баян развернёт угловатые плечи.
    
    Не только за чаем мы будем сидеть допоздна.
    Пройдут не спеша перед нами дожди молодые,
    Раскаты объятий, мурашки рассвета, весна, –
    Вся жизнь пролетит, и накатятся слёзы седые.
    
    Потом все разъедутся. Встанет луна у ворот.
    Притихнут собаки, и в сердце осядут печали.
    И спелое яблоко гулко в траву упадёт,
    И старый баян замолчит, пожимая плечами.
    
    
    
    
     * * *
    
    Дядя Лёша овец выпасает.
    Из-под кепки травинка свисает,
    И глаза васильками цветут,
    И гадюкой шевелится кнут.
    
    И ползут муравьи по берёзе,
    По бумажной коре молодой,
    Ходят травы хмельны и раскосы,
    Моложавые светятся плёсы,
    И срываются ветры с откоса,
    И целуются с синей водой.
    
    Дядя Лёша из крынки щербатой,
    Осторожно хлебнув молока,
    Выправляет косы у ограды
    И идёт раздвигать облака.
    
    И нечаянно падает крынка,
    И ложатся порядья сенца.
    У плетня молодую осинку
    Обглодала слепая овца.
    
    И ползут муравьи по берёзе,
    По бумажной коре молодой,
    И шуршат голубые стрекозы,
    И хохочет колодец водой.
    
    Вот моё золотое наследство:
    Отгремевший сиренями сад,
    И бесстрашное, нежное детство,
    И в малине пчелиный парад.
    
    
    Не найти к отзвеневшему броды.
    И на пне, как круги на воде,
    Разойдутся минувшие годы
    И улягутся спать в лебеде.
    
    Но пребудет, как праздничный пряник,
    Навсегда с моей вечной душой
    Дядя Лёша, овечий охранник,
    И берёза, что стала большой.
    
    
    
    ПЕСНЯ
    
    Я тебя уведу за сосновые тихие скрипы,
    Где ромашковый ветер целует румянец реки,
    Где в малиновом звоне медовые плавают липы,
    И берёзы на взгорке пульсируют, как маяки.
    
    Ох, как хочется плыть в корабле этом не кругосветном
    Мимо птичьих восторгов, холмов и понурых овец,
    И уткнуться в стожок за деревней, за домом последним,
    И услышать, как небо плывёт возле наших сердец!
    
    У обочины белые бабочки вспыхнут — и сядут.
    Колесо разомнёт по дороге скрипучий песок.
    И от баньки дымок посочится, как вечер, по саду,
    И на синем окошке вишнёвый затеплится сок.
    
    И осядут за лес облаков истончённые плиты,
    И огни над землёй поплывут, покачнувшись едва,
    И сады соберутся для тихой вечерней молитвы,
    И листва пролепечет свои золотые слова.
    
    
    
    ПОТОП
    
    Трещали молнии.
     И туча –
    Оборвалась.
    И рухнул креп!
    И весь простор в воде кипучей,
    Захлёбываясь, хрип и слеп.
    
    Метались яблони по саду
    И, обезумев от громов,
    Ломились кронами в ограду
    И бились около домов.
    
    И небо кованые гвозди
    Тугой и яростной воды
    Неотвратимо и со злостью
    Вонзало в травы и сады.
    
    Крестясь испуганно, рябины
    Рыдали в грохоте и мгле.
    И больше не было равнины,
    И плыли воды по земле.
    
    И погружались горы в кому,
    Тонули страны и века,
    Оставив миру молодому
    Лишь только даль и облака.
    
    Лишь облака и даль — так просто,
    Так вольно сердцу и глазам
    Слагать любимой песнь о звёздах
    И править путь по небесам.
    
    
    
    
    * * *
     Анатолию Житному
    
    Сухое небо пахнет глиной.
    Гудит гончарный круг земли.
    И в небо длинной пуповиной
    Ночные тянутся огни.
    
    Мы все немножечко бродяги.
    Дружище, расправляй крыла!
    И на обочине оврага
    За это выпьем из горла.
    
    И, окунув лицо в ладони,
    Закрыв глаза, увидим вдруг,
    Как горячо целуют кони
    Росою обожжённый луг.
    
    На даль родную ветром ляжем,
    У звёзд задумчивость украв.
    И мир услышит души наши
    Зелёными ушами трав.
    
    
    
    * * *
    
    Оглянешься — полжизни пройдено,
    Но светят детства маяки:
    Тысячеглазая смородина
    И ежевика у реки.
    
    Я не похож на неудачника,
    Хоть не нажил златых камней.
    Мне гладит щеёку мать-и-мачеха
    Ладонью нежною своей.
    
    И я люблю вас, подорожники,
    И вас, холмы, и синий пруд.
    Мне только страшно, что безбожники
    И вас, как души, продадут.
    
    Ещё мне светит Русь над рощею
    И кружат мысли облака,
    Ещё я чую в травах скошенных
    Дыханье пчёл и молока.
    
    Я знаю рай. Зарёю утренней,
    Зарёй вечерней — в краснотал,
    Дорогой, думами окутанной,
    И ты, возможно, здесь бывал.
    
    
    
     * * *
    
    Я старомоден, как двадцатый век,
    И не люблю компьютеров и клипов,
    Но радуюсь, когда мерцает снег
    И синева оттаивает в липах.
    
    Зима-гулёна шубу распахнёт,
    Продышит солнце луговую кочку
    И потечёт по крышам первый мёд,
    И выйдет поле примерять сорочку.
    
    А я и рад, уставший человек,
    Что нету ни звонков, ни Интернета,
    Что мне в окно, слегка замедлив бег,
    Сирень бросает росные букеты.
    
    Волна качнёт упавшую сосну,
    Её омоет нежно и заплачет.
    Я до утра, наверно, не усну,
    Такое видеть что-нибудь да значит.
    
    И не хочу иного на веку:
    Кружил бы лист рассветную поляну,
    Где шмель усердно молится цветку
    И соловьи пьянеют от тумана.
    
    
    
    * * *
    
    Зелёная дымка по краю
    И звёздная пыль посреди.
    Просёлок спустился к сараю,
    Сирень прижимая к груди.
    
    Его облака напоили
    Живучей небесной водой.
    Его соловьихи любили
    За синий туман с лебедой.
    
    За то, что сбежал он от шума
    В дыханье ромашковых крыл,
    За кротость и дальнюю думу
    Я тоже его полюбил.
    
    Колёсами взрытый просёлок…
    Наверное, выпадет снег.
    Под тёмными стенами ёлок
    Унылый идёт человек.
    
    Небритый, волосиков ворох,
    Похмельный — дела не табак, –
    Но, словно вот этот просёлок,
    Он тоже кому-нибудь дорог.
    О, Господи, было бы так!
    
    
    
    * * *
    
    Вздрогнет берёзы осенняя люстра
    И полетят медяки на траву.
    Белые грузди, чёрные грузди
    Неторопливо под елями рву.
    
    Белые грузди. Чёрные грузди.
    Что ж это грусти — через края?
    Где-то высоко небесною Русью
    Мамочка, мама проходит моя.
    
    То пожурит меня дождиком синим,
    То приголубит певучей волной,
    Выйдет лучами над полем озимым,
    Светом незримым взойдёт надо мной.
    
    Плавно река устремляется к устью,
    И уплывают в дрёму веков
    Белые грузди, чёрные грузди
    Грустных, осенних, сырых облаков.
    
    
    
    * * *
    
    А день по-летнему горяч.
    Но у реки в песке сыпучем
    Давно забытый детский мяч
    Грустит под ивою плакучей.
    
    Да и она вот-вот стряхнёт
    Свои усталые наряды.
    Я подойду, присяду рядом
    Послушать, что она поёт.
    
    И всё услышу: детский смех,
    Далёким ветром — лепет мая.
    Но чёрный лист грустит о всех,
    В реке холодной проплывая.
    
    Прищурюсь от косых лучей,
    Увижу, как пускают корни
    Седые тучи за ручей
    И как халатик свой задернет
    Река —
     ни волн, ни глубины.
    И в этом нет ничьей вины.
    Но как печально!
     Солнцепад,
    Высоких птиц полёт пустынный,
    Стогов сутулых первый иней,
    И отстранённый поля взгляд,
    И равнодушный свет равнины,
    Деревьев жиденькие спины,
    И паутины, паутины…
    Никто ни в чём не виноват.
    
    
    
    * * *
    
    Так и не знаю, что лучше:
    Песни слагать или жизнь?
    Тёрка обветренной лужи
    Крошит пролётную высь.
    
    Зашевелилась дорога
    В пьяном приплясе дождя.
    Надобно сердцу немного
    Радости и бытия.
    
    Ветер над рощами стонет,
    Травы кипят в серебре.
    Лучшая песня не стоит
    Капли росы на заре.
    
    В утреннем солнечном масле
    Птичий звенит небосвод.
    Смотришь — а росы угасли.
    Слышишь — а песня плывёт.
    
    
    * * *
    
    Они с утра опохмелятся
    И станут думать: что продать?
    И снова будут пить и драться,
    И обниматься, и рыдать.
    
    И мальчик бледный, словно щепка,
    Пока глаза его теплы,
    Приметит всё: и шаг не крепкий,
    И эти серые полы.
    
    Гряда бутылок на комоде,
    В тарелках — плесень и гнильё.
    И, как ботва на огороде,
    В углу навалено бельё.
    
    Табачный дым, экранчик бледный,
    И потолок, как правда, гол.
    Отец нацедит по последней
    И рухнет на копчёный стол.
    
    С утра трясун возьмёт придурка.
    И череп сдавит — хоть кричи.
    Ни сухаря и ни окурка,
    И чёртик возится в печи.
    
    
    
    ПОЛУСТАНОК
    
    Обочина стремительного мира.
    Промчался поезд — и угасла даль.
    В извёстке станционного сортира
    Навеки замурована печаль.
    
    Коза у покосившейся ограды,
    И пыльный свет нестройных тополей.
    И здесь живут, и здесь чему-то рады,
    И здесь хватает муки и страстей.
    
    Всё на виду: из бани струйка дыма,
    Девчушка на качелях. Чья-то песнь.
    Промчался поезд — мимо, мимо, мимо.
    Никто его и не заметил здесь.
    .
    
    
     * * *
    
    Когда под вечер медленное стадо,
    Пыля на пруд, бредёт вдоль яблонь сада,
    Лягушки смотрят взглядом пастухов
    На тёплый сок, из вымени текущий,
    На чудища рогатые, на кущи
    Огромных лопоухих лопухов.
    
    И раздувают щёки от восторга,
    Что сумрак приближается с востока
    И можно петь во славу первых звёзд.
    Любуются извивами дорожек,
    Дробинками качающихся мошек
    И синими шурупами стрекоз.
    
    Раскрыты ворота, и понемногу
    Уже редеет стадо на дороге.
    Луна на воду бросила слюду.
    И тёплый ветер обдувает сено,
    А овцы — в жарких шубах по колено, –
    С того, видать, и хохот на пруду.
    
    Осела даль на красную дорогу.
    Теперь мы ближе и к себе, и к Богу –
    Раздумий час, закатный ровный час.
    Зажгли фонарь. Хотя, конечно, рано.
    Перебираю подвиги и раны
    И вспоминаю всех, кто любит нас.
    
    
    
    * * *
    
    В такие дни последнего тепла,
    Когда весь мир открыт, как на ладони,
    Люблю смотреть, как мерно у села
    Стогам осенним кланяются кони.
    
    Молитвенна сентябрьская заря.
    И облака, что лики на иконе.
    И если мир открыт, как на ладони –
    И я откроюсь миру — вот он я!
    
    Теперь себя в себе не утаишь,
    Когда понятна даль, забыто тело
    И Божий мир в тебя влетает смело,
    И вместе с этим миром ты летишь.
    
    А вдалеке скрипит велосипед…
    Вздохнул малинник, высохший до срока,
    Пересчитала жёрдочки сорока
    И в бузине её растаял след.
    И у колодца выпивший сосед
    Почуял жизнь светло и одиноко.
    
    
    
     * * *
    
    В краю, где нивы, ивы и крапивы,
    Где лопухи сидят, как глухари,
    Растёт по небу влажный, молчаливый
    Брусничный мох морожёной зари.
    
    И месяц ржёт, уткнувшись мордой в сено.
    Горчит лугов сентябрьский посол.
    Сосна сидит — колено на колено,
    Отряхивая медный свой камзол.
    
    И в этот час, когда вот-вот прольётся
    По рыжим далям синий пар снегов,
    Так хочется услышать у колодца
    Льняную песнь осенних петухов.
    
    Они взойдут по жёрдочке заката
    И прохрипят в седые небеса:
    – Нам ничего, нам ничего не надо. –
    И запрокинут влажные глаза.
    
    
    
    
    ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕТЕР
    
    Родной деревни нет уже на свете.
    Заборов перекошенных горбы.
    В пустых сенях гуляет сиплый ветер
    И выметает время из избы.
    
    В морщинах брёвен — пыль иного века.
    Какие здесь гремели облака!
    С войны вернувшись, гармонист-калека
    Одной рукой растягивал меха.
    
    И пел ведь, пел. И радости-печали
    Любой избе хватало на судьбу:
    И люльки, словно лодочки, качали,
    И провожали ближнего в гробу.
    
    И бабушка, и мама — молодые.
    И песни — не удержит соловей.
    Какие здесь черёмухи льняные!
    Какие искры на глазах коней!
    
    Мы жили не богато, не убого.
    И та, что улыбнулась мне тогда,
    Так пристально смотрела на дорогу,
    Которой уходил я навсегда.
    
    И все ушли… Кто в города, кто в землю.
    Нашли себе загаданный приют.
    Всё понимаю, но не всё приемлю,
    И страшно, что меня не узнают
    Лужок гусиный около обрыва,
    От тишины присевшие сады,
    Калина и горячая крапива
    У проходящей медленно воды.
    
    Прости–прощай!
    Мне страшно в новом мире,
    Где по-иному смотрят и поют.
    И ветер всё железнее и шире,
    И всё прохладней избранный приют.
    ФРЕСКА
    
    Вечерний сумрак тени вяжет,
    Туманом кутает паром,
    И степь коломенская машет
    В лицо полынным рукавом.
    Ещё видны сырые, в бликах:
    Дорога, капелька цветка…
    А за холмом в пожаре диком
    Сгорают в пепел облака.
    
    И день покойно входит в вечность…
    И женщина
     одна,
     как даль,
    Одна,
    Как память,
    Как печаль,
    (Печаль, как лунный свет — на плечи,
    Как свечи звёзд),
    Одна,
    В огне,
    Подобно образу в окне,
    Когда закат, сшибая стёкла,
    И кровью кровлю окропив,
    Слепой –
    Шатает вкось и вкривь
    Лампаду солнечного сопла;
    
    Подобно образу в окне,
    Она без смеха, без рыданья
    Стоит,
    В глазах — в минувшем дне –
    Раздумье, словно путь к луне,
    И синий холод ожиданья.
    
    Она стоит.
    Осколки зорь
    В реке, как в памяти, мерцают.
    И рук осколки проступают
    Во мгле вечерней.
    Горе-горь, да горь, да горькое горит!
    Горит неистово и грубо.
    Но гаснет вдруг…
    И удивит
    В просторе высвеченный купол.
    Смотри!
    Ты видишь?
     Это — Русь!
    И женщина
     одна,
     как воля,
    Всё ждёт чего-то, глядя в поле.
    Дождись! Я за тебя молюсь!
    И женщина –
    В глазах не грусть,
    Не радость
    И не осужденье,
    И не прощенье,
    И не мщенье.
    Смотри!
    Ты видишь?!
     Это — Русь!
    И женщина,
     как даль,
     одна,
    Всё ждёт чего-то неустанно.
    
    …Как на Руси печаль желанна.
    И как не каждому дана!
    
    
    
    
    
    
    
    
    * * *
    
    Исцели меня, родное поле.
    До слезы мне ветер душу жжёт –
    Словно я чужою ношей болен,
    Словно сердце правдой не живёт.
    
    От того и бьётся учащённо
    В стылой аритмии площадей,
    Что грустит по липовому звону
    И ржаному ржанию коней.
    
    Исцели, родимая дорога,
    От пустых печалей исцели.
    Мимо неба, кладбища и стога
    Пусть летят родные журавли.
    
    Плачут пусть, отмаливая души.
    Ну а мы, привыкшие к земле,
    Будем их и провожать, и слушать,
    Божью высь увидев на крыле.
    
    Вот он, рай: равнина да берёза,
    В перстнях роз туманная трава.
    Щуки плещут у речных откосов,
    И скрипит над бором синева.
    
    Исцели меня, моя рябина.
    Не навеки сердцу светит май.
    Только от печали журавлиной
    Исцеленья мне не посылай.
    
    И ещё — в присвистах перепёлок,
    В тёплых струях сена на лугах –
    Путь земной красив, как летний всполох
    На молочных звёздных берегах.
    
    
    
    * * *
    
    В закатный час я прихожу к берёзам,
    И слушаю молитву сентября.
    Последняя листва ложится в озимь,
    Последним светом мир благодаря.
    
    И бледный месяц плавает сквозь рощу,
    И так печально делается вдруг,
    Как будто осень дни мои полощет,
    Слепое время разметая в пух.
    
    Как будто всё, что было, — стало ветром:
    И гулкий сад, и ровная вода,
    И все, кого люблю на этом свете,
    И молодости чистые года.
    
    Хотя бы горсть тепла моим берёзам!
    Хотя бы луч на золотом стогу!
    Мы и живём-то, словно что-то просим,
    Подобно зимним птицам на снегу.
    
    
    
    
     * * *
    
    На самой окраине мая,
    Где пух тополиный плывёт,
    Певучая скрипка трамвая
    В провинции тихой поёт.
    
    Её не затронули рыки
    Столичных и местных громов.
    Её петушиные крики
    Остались во веки веков.
    
    Забытая властью и тленом,
    Она не утратила слух.
    Америка ей — по колено,
    Как возле забора лопух.
    
    Ей снятся дожди на капусте,
    Пчела, отыскавшая мёд,
    И как бы там ни было грустно,
    А снова картошка цветёт.
    
    
    
    * * *
    
    Зачем я вернулся? Зачем это надо –
    Видеть потерянность нищего сада,
    Мёртвые стебли малины сухой,
    Гнёзда пустые под серой стрехой?
    
    Всё по-другому здесь, всё по-другому.
    Ветер швыряет ржаную солому,
    Пухнет овчиной кудель облаков,
    Штопает дождик руины веков.
    
    Вот его больше становится, больше.
    И уплывают и звёзды, и рощи –
    Всё уплывает: холмы, небеса,
    Время, дорога, надежда, слеза…
    
    
    
    
    
    * * *
    
    Снег нагрянул, как старый знакомый:
    – Вы не ждали? А я вот скучал. –
    И пошёл мимо каждого дома,
    Фонари, словно звёзды, качал.
    
    Становились деревья воздушней,
    Уровнялись щербины дорог.
    Даже пса одинокую душу
    Первый снег за собою повлёк.
    
    И хотелось свистеть, словно птаха,
    И хотелось брести и брести
    Мимо сосен в тяжёлых папахах,
    Мимо рек, потерявших пути.
    
    Словно вынесло душу на волю
    За неласковый, дрёмовый день.
    Я ступаю по чистому полю
    Мимо синих дымков деревень.
    
    
    
    
     * * *
    
    Скучаю по зимней деревне,
    Где скрипом ложатся следы,
    И где молодые деревья,
    Как старые, так же седы.
    
    Мне слышится скрипка метели
    И голос печного огня.
    Мне так города надоели,
    Что в городе нету меня.
    
    И радостно сердцу услышать
    В пору воробьиных утех,
    Как в холод вонзаются лыжи
    И падает тетерев в снег.
    
    Оглянешься — лето по кружке
    Стучит дождевою водой.
    И тлеет берёзовой стружкой
    Над лугом туман молодой.
    
    Зачем же за скриплою дверью
    Всё кличет меня соловей?
    Зачем же так радостно верю
    Мечтаниям жизни своей?
    
    Всё призрачно: слава, удача.
    Неведом начертанный путь.
    А вьюга, как женщина, плачет
    И песней ложится на грудь.
    
    
    
    * * *
    
    Привет, весна!
    Входи светло и смело!
    Надламывай на белых реках льды.
    И стаи птиц кружи во все пределы,
    Развязывай букетами сады!
    
    И слышу я, как в соснах поднебесных,
    Земное притяжение презрев,
    Гудит вода и возлетает песней –
    У зорь весенних губы нараспев.
    
    Ах, эти колыбельные по вёснам!
    Покачиваюсь — и не устоять.
    И, словно скрипки, подпевают вёсла,
    И всё плыву, и берег не видать.
    
    Какое половодье! Сколько дали!
    Роятся звёзды,.. а вдали, вдали –
    Извечный свет надежды и печали,
    Покой небес и голоса земли.
    
    
    
     ПОДСЛУХ НА ГЛУХАРЯ
    
    Лес ночной откроет двери.
    Посвист в лунной полынье.
    Ничему я в ночь не верю –
    Ни ветрам, ни тишине.
    
    Чую крылья, слышу крылья —
    Это мечется весна.
    Тянет шею по-кобыльи
    Пышногривая сосна,
    
    Дышит воздухом подталым,
    Всё рвануться норовит,
    По лесным хоромным залам
    Знобным хохотом скрипит.
    
    Проплывают в небе рыбы,
    Охолаживают мрак.
    Каждый шорох — чья-то гибель.
    Каждый шорох — это знак.
    
    Совы с медными глазами…
    Но, волнующе маня,
    Как цветы под образами,
    Смотрят звёзды на меня.
    
    И, почуяв на востоке
    Света первую струну,
    Глухари в хмельном восторге
    Мнут под крылья тишину.
    
    Ах, неверная одежда
    Наши теплые тела,
    И картечь с размаху режет
    Распростёртые крыла.
    
    И душа летит всё выше,
    А внизу скрипит сосна.
    То ли плачет, то ли дышит,
    То ли мечется весна.
    
    
     * * *
    
    Живу один в деревне.
    Смотрю на облака.
    И ехать в город древний
    Не хочется пока.
    
    Сквозная паутина
    Летит через сады.
    Колодец и рябина.
    Несу ведро воды.
    
    Ловлю себе рыбёшку,
    Копаю огород.
    И бродит кошка Прошка,
    А может, это кот.
    
    Ах, Прошечка, не балуй,
    Ходи — и хвост трубой!
    Взгрустнём ещё, пожалуй,
    По рюмочке с тобой.
    
    
    
     * * *
    
    Обмелело небо понемножку.
    Облиняли ситцы васильков.
    Сыплет дед скуластую картошку
    В мешковину серых облаков.
    
    Всё проходит в мире. Жаль, конечно.
    Слишком мы привыкли на земле
    К тёплым, отуманенным и нежным
    Сумеркам у рощи на крыле.
    
    Слишком мы с тобою прикипели
    Ко всему, чего не уберечь.
    Вот уже и листья улетели,
    Чтоб на землю пламенем прилечь.
    
    И когда просторы захолодит,
    Прошепчу я в сомкнутую высь:
    – Всё проходит в мире, — мир проходит! –
    Словно песня, молодость и жизнь.
    
    
    
     * * *
    
    Красное зарево в жёлтом закате.
    Белая пена вечерней волны.
    Скрипнут ступеньки у бабушки Кати –
    Это крадутся последние сны.
    
    Вот поднимается синий пригорок,
    Липа качает медовым крылом.
    Рыжею шерстью сосновых иголок
    Штопает август дорогу и дом.
    
    Мутная лампочка, бабочка, мошка,
    Вязь подорожника и лебеды.
    Старая, подслеповатая кошка
    И половодие лунной воды.
    
    – Бабушка Катя, легко ли на свете? –
    За помидорами, за городьбой,
    Как муравьята, бегают дети.
    – Бабушка Катя, боже ты мой!..
    
    
    
    
    
     * * *
    
    Нет, умершие нас не покидают.
    И дед, и прадед, и прапрадед мой,
    Пока живу, за мною наблюдают,
    Ежесекундно шествуя за мной.
    
    Есть та волна в бушующем просторе,
    Где души предков — кровь богов моих –
    Разделят радость и спасут от горя,
    Покуда сам я не забуду их.
    
    
    
    * * *
    
    Когда сказали мне:
    – Ищи дорогу! –
    Я вытер занавескою тумана
    Своё окно,
    Траву перед окном.
    Дверь растворил — и поплыла дорога,
    Тяжёлая, любимая, родная –
    Она пыталась влиться в облака.
    Но те высокомерно и степенно
    Брели своей невидимой тропою:
    То, разрыдавшись, падали на землю,
    То снова шли за ласточками вслед.
    А на моей дороге только куры
    Да воробьи купались в серой пудре,
    И в зеркальце позавчерашней лужи
    Наивно любовалась бузина.
    Вокруг полынь в серебряных серёжках
    Кивала уважительно и просто,
    Без чопорности, но не без кокетства,
    Как гладиолус с мушкой на щеке.
    Звенело сухо солнце о колосья.
    Петух взлетел на небо красный-красный.
    Плыла дорога по ладони поля.
    Не линия ли жизни тут лежит?
    
    
    
    * * *
    
    Спит провинция в букете лопухов,
    Греет брюхо солнце мокрое в стогах,
    И плывут себе сады у берегов,
    Где туманы водят реку под бока.
    
    Стадо тёплое мычит у городьбы,
    Тракторист опохмелился с утрева,
    И огромный, как амбар, тяжёлый бык
    Спозаранку засучает рукава.
    
    Нерасчёсанного сена седина.
    Точат шпоры молодые петухи.
    И прозрачная, как яблоко, луна
    Оседает на сырые лопухи.
    
    Бородатый и не выспавшийся шмель,
    Приворчовывая, кружит у плетня,
    И звенит уже за тридевять земель
    Домотканая провинция моя.
    
    
    
     * * *
    
    Повыцвели глаза и брови,
    Стекли морщины по щекам.
    Видать, осеннее здоровье
    Щекочет кости мужика.
    
    Не то узда упала в кадку,
    Не то супонь оборвалась –
    Идёт мужик, грешно и сладко
    На всю деревню матерясь.
    
    Бурчит на курицу-дурнуху,
    На остобрыдевшую муху,
    Нахально севшую на лоб.
    Себя по лбу с размаху — шлёп!
    
    И я смеюсь.
    И он хохочет.
    Глаза повыцвели, но хочет
    Душа и шуток, и любви.
    И озорства ещё в достатке.
    Кричит кобыле:
    – Всё в порядке!
    Ты только муху излови. –
    
    И я смеюсь.
    А он уж нижет
    На вилы сено
    И под нишу
    Кладёт кипучий, светлый стог,
    Да так лелейно, словно это
    Не стог, а песнь цветов и лета.
    Я б так, наверное, не смог.
    
    
    И где ж нам в мире суетливом
    Понять под городской луной,
    Что можно ссориться с крапивой
    И обниматься с бузиной…
    Гуляй, покуда ходят плечи,
    Покуда ноги землю мнут,
    Покуда сумерки овечьи
    Лучей выдерживают кнут,
    Покуда хмурою волчицей
    К дороге подползает лес
    И звонко по зубам водица
    Поёт колодезную песнь.
    
    …И синей осенью в окошко
    Смотри, покуда не темно,
    И солнце спелую морошку
    Рассыплет на твоё окно.
    
    
    
    * * *
    
    Кащеев час. Осенние невзгоды.
    Колючки ветра в проводах дождей.
    И уплывают прожитые годы,
    Как в сером небе стаи лебедей.
    
    Присвистнет май откуда-то сквозь зиму,
    Прошелестит откуда-то ольха…
    Но смоют ветры струями косыми
    Последнюю пушинку с лопуха.
    
    Ну, ничего. Переживём и это.
    Перебедуем вьюговый репей.
    И выйдем к солнцу: звать и ждать ответа,
    Кормить с ладони новых лебедей.
    
    
    
     * * *
    
    Берёзовой рощей бреду.
    Немного ещё и увижу
    Родную дощатую крышу
    И бабушку в красном саду.
    
    Навстречу рябина бежит
    Встречать запоздалого гостя
    И тянет холодные грозди,
    И ягодой каждой дрожит.
    
    И вот уже к дому иду.
    Собака соседская лает.
    А бабушка тает и тает,
    И нет её в красном саду.
    
    
    
    
     * * *
    
    Переплывая из года в год,
    Перетекая из века в век,
    Небо дождями идёт с высот,
    Чтобы пришёл к нему человек.
    
    В этой купели родной земли,
    В этом ковчеге земли родной
    Все небеса на меня легли
    Всей своей святостью, всей виной.
    
    Я прижимаюсь к печи теплей.
    С пенных поленьев стекает мёд.
    Млечный огонь по избе моей
    Счастье и горе мои ведёт.
    
    В тёплых поленьях гудит вино.
    Дремлет судьба на моей груди.
    Кто-то стучится в моё окно.
    Дверь растворяю — идут дожди.
    
    
    
    ИЛЮХА
    
    Илюха старый-старый,
    Морщины съели щёки,
    Глаза туманно-тусклы,
    Как ранние утра.
    Садится у обрыва
    И удочку бросает,
    А поплавка не видит
    И просто так сидит.
    
    Трава густым-густая.
    Сомлела под лучами.
    Илюха скинул шапку,
    Фуфайку сбросил с плеч,
    Но валенки не тронул –
    Уж больно мёрзнут ноги.
    Взял удочку — гляди-ка,
    А там сидит пескарь.
    
    – Илюха, ты ж не видишь!
    – Я всё, брат, вижу. Понял? –
    Я всё, конечно, понял:
    – А хочешь закурить? –
    Илюха из кармана
    Махорку вынимает,
    И нюхает, и снова
    В карман её кладёт.
    
    – Ну, вот и покурили, –
    Илюха отвечает.
    Кружится шмель огромный,
    Как лошадиный глаз.
    Суглинок пахнет солнцем,
    Полынью и дорогой.
    – Рука-то глиной пахнет, –
    Илюха говорит.
    
    
    Он нюхает ладони:
    – Видать, пора и вправду
    Мне скоро в нашу землю,
    Видать, уже пора.
    Я всё, брат, вижу. Понял?
    – Не понял! — отвечаю. –
    Ты ничего не видишь –
    Совсем уже ослеп!
    
    
    
    
    
     АКВАРЕЛЬ
    
    В осенний вечер, в тихий дом
    На тёплый зов огней
    Вошла, пропахшая дождём,
    И встала у дверей.
    
    По рукавам текла вода
    И по лицу текла.
    И, словно мутная слюда,
    Порожек запекла.
    
    И горячо гудела печь,
    И пили красный чай.
    У ней платок спустился с плеч
    Как будто невзначай.
    
    И всё манил к себе огонь,
    И стягивалась мгла,
    И половица — только тронь –
    Вздыхала у стола.
    
    И пел огонь, — она лгала,
    Он пел, — она лгала.
    И всё же не было тепла
    Теплей того тепла.
    
     Потом она открыла дверь,
    Потом совсем ушла,
    Как будто смыли акварель
    Или слеза взошла.
    
    
    
     * * *
    
    Снилась мне дорога — люлькой журавлиной,
    В утренних колосьях — с солнцем на краю,
    С жеребячьим ветром, кроткою рябиной.
    Снилась мне дорога в молодость мою.
    
    Снилась та, чьи губы пахнут пьяной вишней,
    Волосы лугами пахнут и рекой.
    Мимолётным ливнем выкрашены крыши,
    Ласточки–стригуньи жгутся под рукой.
    
    Там берёза в ливне бьётся, словно жерех.
    И с непроходимой юностью в глазах
    Я смотрю, как волны рушатся на берег
    Да в восторге небо хрипнет на басах.
    
    Но уже до яблонь дотянулась пальцем
    Иневая осень, августом звеня.
    В кипячёной дрожи проливных акаций
    Вот мне и приснилась молодость моя.
    
    
    
     * * *
     Машеньке
    
    Вечер соломенный, тёплая тайна,
    Розовый воздух, а вдалеке
    Свист перепёлки — голос случайный,
    Белые гуси на красной реке.
    
    Липа томится заревом сладким,
    В жилах гудят молодые меды,
    И лягушонок пляшет вприсядку,
    И оседает небо в сады.
    
    Так уже было, так ещё будет…
    Песни залётной тающий миг,
    Вздохи, мечтания и у запруды
    Хохот и плески купаний ночных.
    
    Вот и опять частоколят цикады.
    Чей-то веснушчатый, вздёрнутый нос,
    Чьи-то признания. И у ограды
    Ветер целует серёжки берёз.
    
    
    
    
     * * *
    
    Сыплется черёмуха по скверу.
    Тащит по скамейке муравей
    Белый лепесток — любовь и веру –
    Муравьихе рыженькой своей.
    
    Он его к ногам её положит,
    А быть может, и не донесёт.
    Всё на этом свете статься может.
    Может, ветер счастье унесёт…
    
    
    
     * * *
    
    Как хорошо идти своей дорогой
    И, вглядываясь в каждый божий миг,
    Великий мир травиночки убогой
    Почувствовать, как драгоценный стих.
    
    И мы с тобой, как эти лес и поле,
    Всего лишь мысли Бога и не боле.
    
    
    
    
     ЕСЕНИНУ
    
    Поёт мужик в полуночном трамвае,
    Что клён опал, что клён заледенел.
    В его глазах дымится, вызревая,
    Слеза, с которой сладить не хотел.
    
    Тверским кольцом повенчан с высшей музой,
    Стоишь, в свои мечтанья погружён.
    Мой нежный хулиган, я тоже русый,
     Я тоже русской песней обожжён.
    
    Очнись, Сергей, у нас в России осень.
    И хорошо, бродя березняком,
    Раскланиваться с каждою берёзой,
    С которой хоть немножечко знаком.
    
    Пойдём туда, где около дороги
    Заря примерит платье из парчи,
    Где на мозолях пашен, слава Богу,
    В земных поклонах трудятся грачи.
    
    Искристой далью водку запивая,
    С души одёрнем городскую спесь.
    И может быть, в полуночном трамвае
    Хмельной мужик мою затянет песнь.
    
    
    
    * * *
    
    Собака бежала по жёсткому снегу
    В студёное поле, где нету ночлега,
    Где пищи не сыщешь и ветер из мрака
    Скулит, как голодная, злая собака.
    
    Я видел: свернувшись в комок под сугробом,
    Дышала собака, как дышат над гробом.
    И плакала долго, и долго дрожала.
    Она от людей навсегда убежала.
    
    
    
    * * *
    
    Вечер-вечер, синеплечий окоём.
    Мокрым яблоком — луна перед конём.
    Он губами её трогает едва,
    И по лугу расплывается трава.
    
    И на цыпочках цепочкой по росе
    Звёзды плавают в серебряном овсе.
    И берёза выбегает босиком,
    Омывается вечерним молоком.
    
    И Танюша выбегает босиком,
    Омывается вечерним молоком.
    И тогда меня берут в желанный плен
    Золотые полнолуния колен.
    
    О тебе, моя берёза под луной,
    О тебе, туман пролётный, заливной,
    О тебе, открытый небу светлый дом,
    Не забуду помолиться перед сном.
    
    
    
    ГОРОД НА ХОЛМАХ
    
    Деревянный город на холмах,
    На сухих — до косточки — горбах.
    
    Я спустился вниз, стучу в кольцо:
    – Выходи, хозяин, на крыльцо!
    Приюти, хозяин, на ночлег! –
    Только ветра вой из-под телег,
    Только лай потрёпанных собак,
    Только звёзды падают в овраг.
    
    Кулаком гремлю по воротам:
    – Раскрывай, хозяин! Где ты там?!
    Разве только непросветный страх
    Перепутал голову впотьмах? –
    Но закрыты ставни на пути,
    Сложены, что руки на груди,
    И вокруг, — куда ни поспеши –
    Ни луча, ни щели, ни души.
    
    Деревянный город на холмах,
    Деревянный холод на губах.
    
    Прыгают врата под кулаком:
    – Раскрывай, хозяин, чёрный дом!
    – Чо стучишь-то? — слышится в ответ, –
    Я тебе не брат и не сосед.
    Много ль снов-то в горькой голове?
    Ночевай, где ходишь по траве. –
    
    По траве пошёл я, по холмам,
    По дворам, домищам-сундукам.
    А при тех домах прочней замков
    Кулаки косматых мужиков.
    Истоптал я ноги — нету ног.
    Вот опять ввалился на порог:
    
    
    – Дай воды, хозяин, — силы нет!
    – Пей в реке, — послышался ответ.
    Губы сжаты. Скулы — сухари.
    Взгляд такой, что боже сохрани.
    Посмотрел — кнутом перетянул.
    Я упал и замертво уснул.
    А мужик, взглянув по сторонам,
    Да послушав… принагнулся сам,
    Подхватил ручищами под бок
    И в избу зачем-то поволок.
    Сам стащил сырые сапоги.
    И шепнул бабёнке: — Помоги.
    Половчей карманы потряси.
    Мало ль что валяется в грязи? –
    
    Вились пальцы, бегали по мне,
    Будто бы мурашки по спине,
    Комкали, скользили, как ужи –
    Ох!.. и докопались до души.
    Докопались (ладны ли, худы) –
    Вот когда мне подали воды.
    Обмывали. Пели со слезой.
    На столе томился мёд с узой.
    Поднимали руки в небеса.
    …Я проснулся. Я открыл глаза.
    
    – Дай воды, хозяин, — говорю,
    Но молчанье падает в зарю.
    – Дай воды, хозяин, силы нет! –
    Ничего не слышится в ответ.
    
    Как гробы на горестных горбах,
    Деревянный город на холмах.
    
    
    Эко влип я! Мимо городьбы –
    Выше, выше (выше ли судьбы?)
    Поднимаюсь медленно на холм,
    Где стоит голубоглазый дом.
    Ставни — в небо. Лавка у ворот
    Греется на солнце, словно кот.
    Ребятня хохочет у реки,
    И неспешно курят мужики.
    Руки — в руки, колос — к колоску.
    Спрашивают: — Хочешь ли кваску? –
    
    Солнце режет реку докрасна.
    Осыпает ржавчину сосна.
    Зреют облака на тополях.
    Пролетает пух на небесах.
    И плывёт, как песня на губах,
    Деревянный город на холмах.
    
    
    
    
    * * *
    
    Я встану утром рано-рано,
    До голубичного тумана,
    Зарёю свежей обольюсь –
    Привольна Русь!
    
    И май гремит о красный бубен солнца,
    И май грохочет облаком речным,
    И никому в любви не признаётся,
    И стелет полем васильковый дым.
    
    А сколько жить — на то не наша воля.
    А сколько петь — на то не наш загляд.
    Черпнёшь волны, а в ней качнётся поле.
    Черпнёшь небес, а в них вздыхает сад.
    
    
    
    ТРОЙКА
    
    Этот лес гривастый — коренник,
    Эти луг и поле — пристяжные.
    На вожжах реки летит мужик,
    И селенья тянутся кривые.
    
    То в санях, а то на колесе
    Мы летим — такое не приснится –
    Где росой в серебряном овсе
    Молодая кормится Жар-птица.
    
    Рыщут стрелы, стонут соловьи,
    На стене рыдает Ярославна,
    Травы дозревают на крови —
    Вот как жить нам горестно и славно!
    
    То Емеля запрягает печь,
    То русалки плещутся у плёса.
    У костров родная пахнет речь
    Чёрным потом, репою и просом.
    
    Мы летим из выжженных веков,
    Где на чёрных копьях бездыханно
    Жемчуга поречных облаков
    Падают под ноги Бату-хана.
    
    Эй, возница, шевели кнутом,
    Вздёрни поострей вожжою пьяной!
    Это ли не Русь моя китом
    Проплывает,
     островом Буяном?
    
    Грозный царь ковшом из Волги пьёт.
    Рубит Пётр струги на пригорке.
    Но, как прежде, задом наперёд
    Наш Иван-царевич мчит на волке.
    
    
    Заждалась невеста, заждалась.
    Кто спасёт от чудищ и Кощея?
    Тройка мчит, разбрызгивая грязь.
    Ах, Россия милая, Рассея!
    
    Спящая царевна…Под крылом
    Перелесков, ливней и калины —
    Где же ты? Ужели за холмом
    Под охраной песни журавлиной?
    
    Далеко помчимся, далеко.
    Ни к кому тебя не заревную.
    Тёплых щёк льняное молоко
    Чувствую губами.
     И целую.
    
    
    
    
    
    
    
    РОДНОЙ КОВЧЕГ
    
    
    
     * * *
    
    Солнце никак не продышит тумана.
    Лёт паутинки почти невесом.
    Лодка скользит, и кувшинок лианы
    Я иногда задеваю веслом.
    
    От камышей поднимаются утки.
    Тёмные листья застыли в воде.
    Дышат туманы, и берега звуки –
    Дальше и дальше — неведомо где…
    
    Я заплываю за медленный остров,
    Якорь бросаю, смотрю и смотрю:
    Как это нежно и как это просто
    Бог над землёй сотворяет зарю.
    
    
    
    
    * * *
    
    Этот мир надо мной — белым облаком, птицей и Богом.
    Этот мир подо мной — муравьишкой, пыльцою веков…
    Я люблю, когда небо целует дождями дорогу,
    Заполняя копытца недавно прошедших коров.
    
    Я навек полюбил эти заводи, эту осоку,
    Эти серые избы с певучим печным говорком.
    Эти сосны шумят надо мной широко и высоко.
    Говори со мной, лес, первобытным своим языком –
    
    Торфяным, глухариным, брусничным, зелёным, озёрным,
    Хороводным — в распеве сырых земляничных полян.
    Ой, туманы мои! Ой, вы, жадные вороны в чёрном!
    Скоморошьи дороги и ратная кровь по полям.
    
    Я прикрою глаза и услышу кандальные звоны,
    Безысходный, по-бабьи, горячечный плач у берёз.
    Как скрипучи дороги! Как мертвенно бледны иконы!
    Как селенья ужались, и как растянулся погост!
    
    Тишина на Руси, словно лодка стоит на приколе,
    А накатится вихрь, так покуда её и видал.
    Мужики-мужики, вам тесны и корона, и воля.
    Кто считает деньгу, кто рубаху последнюю снял.
    
    Можжевеловый воздух поминками пахнет, как порох.
    На серебряных перьях овса — предрассветная трель.
    Сколько вражьих чубов причесалось о вилы и обух –
    Помнят травы ночные, кровавый брусничный кисель.
    
    
    И возносит звонарь колокольни стозвонные соты.
    Но сжигает Иуда воздвигнутый предками храм.
    И на каждой сосне — золотистая капелька пота.
    И на каждой берёзе — полоскою чёрною шрам.
    
    Говори со мной, лес, ведь и мне твоя тайна знакома,
    Словно аистам в небе, хранящим на пёрышках синь.
    Высоко надо мной золотая сгорает солома
    И трепещут стрекозами синие листья осин.
    
    
    
    
     * * *
    
    Горит звезда над синим бором.
    Луга политы молоком.
    И день уходит за угором
    Перепелиным говорком.
    
    Качнётся люлькою дорога
    И в лунных перьях ходит рожь.
    Для счастья надо так немного,
    Когда судьбу свою поймёшь.
    
    Вот этот путь меж трав безвестных,
    Цветов неброских, но родных,
    В пыли дорог, в дождях небесных
    И серых сёлах холстяных.
    
    Вот этот путь в холмах и падях,
    Где Русь навстречу сквозь леса
    Несёт в берёзовых окладах
    Озёр живые образа.
    
    Вот этот терпкий век от века,
    Но напоивший песней грудь,
    В огне рябин и перьях снега
    Неутолимый русский путь.
    
    
    
     * * *
    
    XXI век, перезагрузка.
    Интернет и брат тебе, и друг.
    Ну а мне роднее трясогузка
    И туманом выбеленный луг.
    
    Но уходят люди в дым экрана
    И живут за призрачным «окном».
    Иллюзорный мир всегда обманет,
    Потому что Бога нету в нём.
    
    Потому, намаявшись по веку,
    Золотишком проторяя путь,
    Либо вовсе сгинуть человеку,
    Либо в сердце родину вернуть.
    
    А у нас тут — синие озёра,
    И на окнах — синие подзоры.
    И на вишнях подсыхает пот.
    Надо мною облака и ветки,
    Подо мною и века, и предки.
    И петух — букетом у ворот.
    
    
    
    
     * * *
    
    Разгульный ветер рвёт рубаху,
    И сосны, шеи заломив,
    Ревут, безумные, от страха,
    И хлещет ливень вкось и вкривь.
    
    И, потрясая сбруей молний,
    Отдавшись воле, куражу,
    Гнедая туча, мир заполнив,
    Швыряет красную вожжу.
    
    Но вот мятеж небесной рати
    Угас. Колышется река.
    И меркнут на её булате
    И лес, и луг, и облака.
    
    Синицы суетно и праздно
    Клюют калину у стожка,
    Которая, как жизнь прекрасна,
    Сладка, желанна и горька!
    
    
    
     * * *
    
    Всё придёт, всё сбудется однажды,
    Всё, чего хотим и не хотим.
    В небеса заглядывался каждый,
    Но не каждый прочитал по ним.
    
    Каждому с рожденья, как причастье,
    Мир дарует и медок, и яд:
    Временные радости и счастье,
    Вечный холод горевых утрат.
    
    А иначе в мире и не будет.
    Потому, приемля мир таким,
    Поклоняюсь и земле, и людям,
    Кем я тоже, может быть, любим.
    
    
    
     * * *
    
    Свеча моя плачет, а я не сронил ни слезинки.
    И скорбны иконы, как будто поднялись из глин.
    Я с папой прощаюсь, читаю родные морщинки:
    Вот эти — за Брест и Варшаву, а та — за Берлин.
    
    Куда ты, куда отлетаешь от милых полесий?
    Озёра твои ещё помнят тебя и зовут.
    Соснового бора небесные, синие песни
    Далёко-далёко последней тропою ведут.
    
    А ты поднимись, оглянись — за разбуженным садом,
    Вскипающим, птичьим, — плывут облаков корабли.
    Ты нёс на плечах меня майским счастливым парадом.
    Теперь вот другие тебя на плечах понесли.
    
    Прости, мой хороший, слепышка. Ты будешь мне сниться.
    Ещё будет много нежданных и жданных потерь.
    Тебя ещё помнят скрипучая дверь, половица
    И этот вот стол, где тебя поминаем теперь.
    
    Как поздно любовь, что ты мне подарил, возвращаю.
    Из вечных просторов обратного нету пути.
    А если что было не так, то тебе я прощаю.
    А если что было не так, и меня ты прости.
    
    
    
     * * *
    
    Тучи хвалятся полушубками.
    Режет стёкла мороз ледком.
    Небо выцвело незабудками –
    Молоком пошло, молоком.
    
    Семенит у корыта утица.
    Я давно не сидел в санях.
    И летит мне навстречу улица,
    И качается в фонарях.
    
    Мириадами звёзд, порошею
    Льётся небо в мою ладонь.
    Что-то тёплое и хорошее
    Напевает в печи огонь.
    
    Хорошо в избе после замети.
    Печке в белый подол уткнусь.
    А в углу с времён незапамятных
    Над лампадами светит Русь.
    
    
    
     * * *
    
    Облиты озёра морозом,
    Но слышал вчера от грачей,
    Что скоро уже по берёзам
    Поднимется первый ручей.
    
    Надломит угрюмые реки,
    Плеснёт на уголья зари.
    Взбивая постельные снеги,
    Глухарок зовут глухари.
    
    Молись! Это время святое:
    Призывные трубы лосей,
    Омытые талой водою
    Латунные латы язей.
    
    Я видел: в дымке́ перелесиц,
    Проталины чуя в полях,
    Под вечер спускается месяц
    И ладит гнездо в тополях.
    
    
    
     * * *
    
    Когда весна затеплится слегка,
    Так хорошо подтаявшей дорогой
    Брести, забыв о суете убогой,
    И встретить лес, и встретить облака.
    
    Мне с ними есть, о чём поговорить.
    Ведь им со мною тоже интересно.
    На скрипках сосен ветер водит песню,
    И я её стараюсь повторить.
    
    Лысеет кочка, и лысеет холм,
    И свист синиц проносится над ними,
    И облако тугое, словно вымя,
    Весенним набухает молоком.
    
    
    
    
     * * *
    
    Изо всех карманов город выброшу.
    Человеку в городе не жить,
    Разве только хочет сердце высушить
    Или вовсе душу осушить.
    
    Слишком ещё многое не пройдено.
    Многое прожито не всерьёз.
    Я уеду — в чёрную смородину,
    В голоса орешников и гроз.
    
    Долго буду удочки настраивать,
    Долго буду сено ворошить,
    Медовуху добрую настаивать –
    В этом мире некуда спешить.
    
    В сентябре поднимутся озимые.
    Боровик со мха приподниму.
    Человеку лишь необходимое
    Нужно, если только по уму…
    
    Если только сердцем не развяленным,
    Как родную песню, уберечь
    Золотой простор, любовь и яблоню,
    И боров молитвенную речь.
    
    
    
     * * *
    
    Вот и снова встретились, милая окраина.
    Тишина рассветная спит на колоске.
    На крыле у селезня синяя окалина.
    Чешуя у берега на сыром песке.
    
    Кружатся у заводи рощи хороводные.
    С удочкой по берегу ходит мужичок.
    Всё ему тут ласково: и дымы болотные,
    И сосна корявая, и сухой сучок.
    
    Отогнал от берега чёрствыми ладонями
    Листья подопревшие и лицо омыл.
    Вспыхнули глаза его синими иконами,
    Вспомнила душа его всё, что полюбил:
    
    Праздники разгульные, тишину окрестную,
    Пашню чернобровую, матушкин платок,
    Тропы терпеливые, облака небесные
    И печаль, с которою разойтись не смог.
    
    
    
     КОВЧЕГ
    
    В обнимку с росами проснулось
    Моё зелёное село,
    Под мачтой липы покачнулось
    И поплыло, и поплыло
    
    По клеверам, за синий ельник,
    Ещё не скошенным лужком,
    Где молодой туман, как мельник,
    С дырявым тащится мешком.
    
    Вези меня, ковчег мой милый!
    Здесь песни кровны и горьки,
    И беды лютые на вилы
    Не раз вздевали мужики.
    
    Потянет дым сосновой смолкой,
    И выйдет пахарь из ветров,
    И заглядится далью долгой
    В крови рябин и клеверов.
    
    Здесь пахнет пашней и цветами,
    Ржаной пыльцой из-под стрехи,
    И бражный дождичек сетями
    Русалок тащит в лопухи.
    
    Здесь вечен дух грозы и глади,
    Здесь вечен вздох дорог и дол.
    Здесь Русь в берёзовом окладе
    И души всех, кто тут прошёл.
    
    Вези меня, село родное!
    Забор — гармонью набекрень.
    Над полем ржание ржаное
    Рассыпал окрылённый день.
    
    
    И вот ковчег мой понемногу
    Плывёт, лучится… Скрип ворот…
    Выходит стадо на дорогу
    И млечной улицей бредёт.
    
    
    * * *
    
    Продают и землю, и берёзы,
    И огни, дрожащие во мгле.
    Скоро продадут и наши слёзы.
    Реки — это слёзы по земле.
    
    Не куплю я дали за рекою,
    Ни лугов ромашковую песнь,
    Ни боров брусничные покои –
    Потому что это я и есть.
    
    
    
     * * *
    
    Включу телевизор.
    По первой программе
    За рамой экрана рыдает гроза.
    Упрямые молнии
    Косо и прямо
    Стригут провода и ныряют в леса.
    Тяжёлые капли склевали дорогу.
    Сырым сквозняком превращённый во мглу,
    Молчит человек, позабывший о Боге,
    И нету пути –
     телевизор в углу.
    
    
    
     * * *
    
     За последние 20 лет население России
     уменьшилось на 20 000 000 человек.
    
    Неужто и вправду России не будет?
    Леса-то останутся в латах озёр,
    Но люди чужие, заезжие люди
    Заселят борами омытый простор.
    
    Нас меньше и меньше. Такая прохлада!
    Страдает на рынке восточный напев.
    Мы быстро уходим, как листья из сада.
    И ветер склоняет вершины дерев.
    
    Костры и бутылки по берегу Волги.
    Мы сами живём, словно пришлый народ.
    И воют на луны осипшие волки,
    И каждый из них чужака загрызёт.
    
    
    
     * * *
    
    Режет поезд путь холодный,
    Пляшут вихри на хвосте.
    Словно лентой пулемётной
    Окна жгут по темноте.
    
    Снег бушует — что за пьянка! –
    Воздух искрами прошит.
    Свою шубу наизнанку
    Вьюга вывернуть спешит.
    
    Мчится поезд степью пенной,
    Степью бражной, дрожжевой.
    Может быть, во всей Вселенной
    Он один всего живой.
    
    Он летит, а по вагонам
    Кто-то дремлет, кто-то пьёт,
    Кто-то молится иконам,
    Кто-то денежки крадёт.
    
    И рыдая, и бушуя,
    Дни дымят из года в год.
    Снятся людям поцелуи,
    Снится мама у ворот.
    
    
    
    
     * * *
    
    Душа моя далью томится.
    Пора бы дорожку завить:
    Всем землям пойти поклониться,
    Все земли пройти-полюбить.
    
    От бархатных пашен Кубани,
    От кемских камней и озёр
    Шершавой тропою кабаньей –
    До южных мерцающих гор.
    
    Черешневы ночи Изюма,
    В берёзовом соке — Медынь.
    Пыхтят астраханские трюмы,
    Объевшись арбузов и дынь.
    
    С бурлацкою песней нескорой,
    Прикрыв голубые глаза,
    Идут облака над Мещёрой –
    Озёра ведут в небеса.
    
    Быть может, душа собирает,
    Взлетая на вольном крыле,
    Мгновения Божьего рая,
    Рассеянные по земле?
    
    
     * * *
    
    Взорвалась весны пружина.
    Через кованые льды
    Реки мечут, выгнув спины,
    Тонны стонущей воды.
    
    Петухи на шест взлетают,
    Рвут зарю на лоскуты,
    И огни её вплетают
    В размохрёные хвосты.
    
    На окне — слеза мороза.
    Солнце режет напрямки.
    Сок берёзовый тверёзый
    Тащат в вёдрах мужики.
    
    Покачнулся дед Василий –
    Верно, воздух закружил –
    И вздохнул: — Видать, осилил.
    
    Ну и ладно. И дожил.
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
     * * *
    
    Начинай сезон цветов и лета!
    Лопухи почти уже по грудь.
    Знать, пора весну перед рассветом
    На лопату да перевернуть.
    
    Вот по этой самой сочной грядке
    Поползут во всей своей красе
    Огурцы, как будто лягушатки,
    Плотные, в пупырышках, в росе.
    
    В кулаки ударят помидоры.
    Вымажусь малиной, как медведь.
    И пойдут деревней разговоры
    Про соленья всякие и снедь.
    
    Скатерти — по ветру — в поднебесье.
    Под гитару, под гармонь в саду
    Вся деревня наша вспыхнет песней –
    Гулкой, словно в липовом цвету.
    
    И в меду веселья, за рюмашкой,
    С добрыми друзьями обнявшись,
    Вдруг пойдёшь приплясывать в ромашки
    И раскинешь руки: — Ах, ты, жисть! –
    
    Всё-то ладно, так тому и надо.
    Приклонится милая на грудь.
    А пока что звонкою лопатой
    Землю к лету надо повернуть.
    
    
    
    
     * * *
    
    Тихое, родное захолустье.
    Речки ослепительный прищур.
    Сколько здесь невысказанной грусти
    В дрёме палисадников и кур!
    
    Пропылит автобус — снова тихо.
    Только в центре, где ларёшный ряд,
    Магнитола взвизгивает лихо
    С нашей жизнью вовсе невпопад.
    
    Потому, наверно, и поникли,
    Встав в тенечке узеньким рядком,
    Бабки с карасями и клубникой,
    С пахнущим лугами молоком.
    
    Всё тут близко: небо и крапива.
    Сто шагов, — а вот уже и лес.
    Боже мой, как тихо и красиво –
    Радуга с дождём наперевес.
    
    Пыль — так пыль, болота — так болота.
    Человек — подкова да кремень.
    Это было… Утекла порода
    Из широких наших деревень.
    
    Век двадцатый резал и корявил,
    Изрубил нательные кресты.
    Лишь похмелье горькое оставил
    На полях да сорные кусты.
    
    На хрена такой прогресс лукавый,
    Если гибнет самое моё?!
    Вот стою на краешке державы
    Вытираю слёзоньки её.
    
    
     ГРОЗА
    
    Вздоха никому не обещала.
    Навалилась, тяжести полна,
    Оглушила веси, оковала,
    Неземная, злая тишина.
    
    Но — взялось! И понеслась ограда!
    На колени рухнули кусты!
    И, кривляясь, в дикой пляске сада
    Молнии рубили с высоты.
    
    И грома рубили наудачу,
    И швыряли небо на порог.
    И тряслись, захлёбываясь, плача,
    Колеи расхристанных дорог.
    
    Что же я, восторженный безумец,
    Вдруг покинул тёплую кровать,
    Выбежал из дома и любуюсь,
    Когда надо прятаться и ждать?
    
    Так реви, разгульная стихия!
    Шеи проводов хрипят навзрыд.
    Это скачут кони дождевые,
    И вскипают лужи дрожжевые,
    И трава копытами бурлит.
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
    
     * * *
    
    Я помню последние, тихие годы деревни,
    Которая дачным селением стала теперь.
    И в редком домишке запахнет иконою древней,
    И в редком домишке весна не услышит потерь.
    
    Глядят по-сиротски из окон герань и старухи.
    В соседнем дворе огород онемел и оглох.
    Встают лебеда и крапива, как стражи разрухи.
    И серый, и мёртвый лежит за оградою стог.
    
    Я помню: зальётся гармонь озорною частушкой,
    И кто-то галопом проскачет к весёлой реке,
    И дождь мимолётный наполнит звенящую кружку,
    И радуга — ангела крылья — вспорхнёт вдалеке.
    
    А синей зимой, на санях прорезая дорогу,
    В восторге летишь —
    лишь снежки из-под скорых копыт.
    И ночи густы, и студёного неба берлога
    Колючими звёздами вдоль по дороге пылит.
    
    Я многое помню: осенние праздники в поле,
    Картошку печёную и золотую уху.
    Но сгнили те лодки, что ждали меня на приколе,
    И нету работы в деревне теперь пастуху.
    
    Уж ладно и то, что хоть дачники холят деревья
    И ждут соловьёв, перекапывая огород.
    А выйдут на пенсию, да и уедут в деревню,
    И может быть, кто коровёнку себе заведёт.
    
    
    
    
     * * *
    
    Серый дождик льётся, льётся,
    Липнут к телу рукава.
    Но сияет, но смеётся
    Подзаборная трава!
    
    То закружит, то запляшет, –
    Ей до неба — свист лихой! –
    То беспомощно заплачет,
    Ткнувшись в лужу головой.
    
    Словно горько вспоминая,
    Бьётся в ветре ледяном,
    Что судьба её сенная
    Завилась в холодный ком;
    
    Что ни ласки и ни песни
    Не осталось — ветер груб.
    Лишь, подсев, пьянчужка местный
    Треплет серую за чуб.
    
    Он такой же придорожник,
    Тоже — в пляс да кувырком.
    Сыплет дождик, плачет дождик
    Над пропащим мужиком.
    
    
    
     * * *
    
    Гудят молодые меды и надломлены соты,
    И солнце густеет на блюде в кружении ос.
    Лесными просёлками, лугом померкшим, болотом
    Качается грузного августа пламенный воз.
    
    Выносят сады в подолах разноцветие яблок.
    Темнеет по лужам берёзовых листьев настой.
    Озябши под вечер, к стожку прибивается зяблик,
    И гнёздами пряные грузди лежат под листвой.
    
    Уже кабаны нажрались желудей и крапивы,
    Медведи наелись и ягод уже, и овса.
    О чём-то прощальном лепечут поречные ивы,
    И щурят избушки свои голубые глаза.
    
    Маслята молочные с верхом корзину укрыли.
    По тёплой хвоинке ползёт золотой муравей.
    Стрекозы роняют почти что стеклянные крылья,
    И пенится горькое солнце в изгибах ветвей.
    
    Возьму это солнышко, эту бруснику щекастую,
    На губы её положу — и закрою глаза:
    То жизнь моя, жизнь — удивлённая, терпкая, красная,
    То песня родная — скользнувшая небом слеза.
    
    Душой обниму эту вольную, светлую, сизую,
    Дощатую родину, чтобы и сыну расти.
    И весь этот август, всю песню пущу по карнизу,
    Чтоб в белую зиму ему зеленеть и цвести.
    
    Ещё не сентябрь, но прощайте пролётные гуси!
    Я вас провожу — улетайте — храни вас Господь!
    Всё катится воз. И всё катится небо над Русью.
    Сжимается сердце, сжимаются пальцы в щепоть.
    
    
    
     * * *
    
    И что тут поделаешь? Ну не клюёт!
    Наверное, рыба ушла под коряги.
    Зато я услышу, как ветер поёт.
    И жёлтые листья трепещут, как флаги.
    
    Зато я увижу: летит тишина
    На тонкой и чуткой, как жизнь, паутинке.
    Зато меня встретит сегодня жена
    В любимой моей васильковой косынке.
    
    И спросит, конечно: хорош ли улов
    И где я так долго бродил на рассвете?
    А я наберу по лугам васильков,
    Чтоб разом на все ей вопросы ответить.
    
    И вынесет Таня бидон молока,
    И сядем под яблоней неторопливо.
    И рыбами вдаль поплывут облака.
    – Да вот она, рыба-то, вот она — рыба!
    
    
    
    
     * * *
    
    Сочного сена брожение тёплое…
    Тихо качаюсь на пышном возу.
    Мимо ограды к высокому тополю
    Отбушевавшее лето везу.
    
    А по зиме, когда небо под севером,
    Я окунусь в этот пряный стожок,
    Где обнялись тимофеевка с клевером
    И обронила луна сапожок.
    
    Вот и проснутся июльские всполохи,
    Ляжет по небу мерцающий плёс,
    Небо горячее высверкнет порохом,
    Вздёрнет ночные рубахи берёз.
    
    Млечного сена пуховые ворохи…
    И до утра уже, и до утра,
    Слушая звёздные теплые шорохи,
    С Таней уйдем обнимать клевера.
    
    Клевером, клевером, веером, веером
    Ветер распустит павлиньи хвосты.
    Взглянешь — и звёзды посыплются с севера.
    Свистнешь — и спрячутся росы в кусты.
    
    Эко, зимой-то — забыть леденящее
    И просвистеть перепёлкой в туман.
    Что же ты, сердце, такое пропащее,
    Что упоительно веришь в обман?
    
    Как собирал эти звезды-горошины –
    Млечный, небесный, томительный плёс.
    Полно, давно уже травы покошены,
    Всё улеглось уже, всё улеглось…
    
    
    
     * * *
    
    Нет-нет, и нахлынет сиротство,
    Прокатит в груди сквозняком,
    И только душа разберётся
    С туманом за синим окном.
    
    И с этой продрогшей дорогой
    В её одиноком пути,
    И с этой травинкой убогой,
    Которой уже не цвести.
    
    Летят перелётные птицы,
    Летят перелётные дни.
    И только душа-проводница
    Зелёные ставит огни.
    
    А дни зажигают то жёлтый,
    То красный на клёнах огонь.
    Ну, что же, ты, сердце, ну, что ты
    Сжимаешься, словно гармонь?
    
    Не часто мне матушка снится.
    Неужто я в чём виноват?
    Летят перелётные птицы.
    Они-то вернутся назад.
    
    
    
     * * *
    
    Конечно, странно, что мне хочется
    Всё это снова подсмотреть:
    Сырых просёлков одиночество,
    И золотую листьев смерть…
    
    Ещё не раз такое сбудется,
    Что улетит листва с ветвей.
    Зачем же сердце так любуется
    Сиротством леса и полей?
    
    Оно задумчивостью молодо.
    Пусть холодок скользит в груди,
    Но мне не так уже и холодно
    Под эти думы и дожди.
    
    
     * * *
    
    Надо жить и радоваться жизни,
    Наслаждаться каждым новым днём,
    Потому что никому не вызнать,
    Сколько мы на свете проживем.
    
    Рухнет гром и разойдутся травы.
    Все живём у бездны на краю.
    Луговой цветок не ради славы
    В душу улыбается твою.
    
    Оглянись! Прошла ещё минута,
    На минуту стал короче век.
    Жизнь идёт, но люди почему-то
    То весну зовут, то первый снег.
    
    Сколько дум зарыто в этих пашнях,
    Где поют и злаки, и цветы!
    Сколько жизней спит отликовавших,
    Так и не дождавшихся мечты!
    
    Тут их тьма и тьма, и тысяч тыщи.
    Жизнь — сейчас. Грядущее — во мгле.
    Ходят, ходят люди по кладбищу,
    Ищут своё место на земле.
    
    
     * * *
    
    Лежу на стогу песнопенном,
    Гадаю звезде по лучу.
    С каким сквозняком по Вселенной
    Однажды и я улечу?
    
    Как эти погибшие травы,
    Однажды зари не дождусь.
    Испивши и жизни, и славы,
    Отправлюсь в небесную Русь.
    
    Там столько родни проживает!
    Там стольких друзей увидать!
    И там уже не умирают.
    Оттуда куда умирать?
    
    И так же, как в сказке далёкой,
    Летит на поля вороньё,
    И так же Восток волоокий
    Хазарское точит копье.
    
    То — мрак и нещадная битва,
    То мир в занебесном селе.
    Даётся любовь и молитва –
    Совсем как у нас на земле.
    
    Смотрю я на небо средь ночи,
    Гадаю извивы судьбы.
    У вечности — темные очи,
    У жизни они — голубы.
    
    
    
     * * *
    
    Осыпайтесь, осыпайтесь листья, дожди заоколичные!
    Приседайте жухлые травы в соке небес!
    Эти поля шершавые, луговины войлочные,
    Этот в осенней капели плывущий лес…
    
    И бесприютно, а сердцу уютно — надо же! –
    Ласково даже. Сыты сады водой.
    Вот посветлело, и в небе качнулись ландыши –
    Целое поле ландышей надо мной.
    
    Тихо мерцают. Каждому счастья хочется.
    А над деревней струятся дымки, парят.
    А над деревней месяц о трубы точится –
    Вот они, искры, в небо-то и летят.
    
    Ай, загадать бы что! Но зачем о выгоде
    Думать, бродя за звёздами не спеша?
    Вышел сосед, закурил, — всё глядит-не выглядит:
    Что там вдали распознала его душа?
    
    
    
    
    
     * * *
    
    Совсем опустели и долы, и дали.
    Берёзы несут золотые медали.
    По водам пустынным гуляют ветра,
    И дождик вчерашний глядит из ведра.
    
    Умоюсь из бочки. Свежо и отрадно.
    Смеются девчонки у школьной ограды.
    За листьями лодка скользит по реке.
    Сухая былинка уснула в руке.
    
    Растаяли звонкие летние ситцы,
    Как лёгкие листья, как дальние птицы.
    И катится, катится велосипед,
    И солнце — на спицах, и в зеркальце — свет.
    
    И небо свободно, и пажити голы.
    Совсем опустели и дали, и долы.
    И думать легко, и приятно смотреть
    На осень, на озимь, на синь и на медь.
    
    
    
    
    
     * * *
    
    Николин храм. Лишь стены и трава.
    И лики с фресок смотрят, как слепые:
    Затёртые безбожием, дождём,
    Но видящие свет сердец звучащих
    Задумчиво у этих старых стен.
    
    Тень прошлого скользнула по одеждам.
    А может, тень от облака прошла,
    И кажется, что вздрогнула крапива,
    Припоминая что-то о былом?
    
    И — никого. И только за рекой,
    Как волны деревянные,
     застыли
    Подсвятьевские крыши. И шестом
    Старуха лодку правит на кладби́ще,
    И тихо в лодке светится венок.
    
    И так печально у отвесных стен
    Когда-то величавого собора!
    Хотя к нему приходят и теперь:
    Приладил кто-то лестницу простую,
    Чтоб в праздники подняться под навес
    И там, под ликом, оживить лампаду.
    
    Шумят берёзы в храме и дожди.
    Я ухожу, но есть о чём подумать.
    Холодный камень, лики и песок.
    Назад плывёт старуха. Солнце светит
    И золотой листвы иконостас.
    
    
     У РЕКИ
    
    Пора мне. Равнина нагая
    Простёрлась полынью дорог.
    Волною река набегает
    И девочкой плачет у ног.
    
    Возьми себя, милая, в руки.
    Я тоже уехать не рад.
    Щемящее чувство разлуки
    Напомнило холод утрат.
    
    Но мы ещё свидимся, знаю.
    Пошлёшь мне весеннюю весть.
    Я так твой язык понимаю,
    Как ты камышовую песнь.
    
    Раскатится смех половодья,
    Поднимет под небо сады.
    Никто не удержит поводья
    Хохочущей пьяной воды.
    
    И лодка, что спит на приколе,
    Шальная гармошка в гульбе,
    И спелое звёздное поле,
    И я — отразимся в тебе.
    
     * * *
    
    Кочка серая, как ежиха.
    Небо серое. День ослаб.
    И с деревьев больших и тихих
    Банный дождичек — как да кап.
    
    Поржавело осин железо.
    И грибной настоялся дух.
    И у самого края леса
    Ворошит костерок пастух.
    
    Шевелись под ногой, дорога!
    По верейкам, где тёмен путь,
    Мимо дождика, мимо стога
    Выйду к дому я как-нибудь.
    
    У меня на плаще медали
    От берез, от сосновых шил.
    А медали полны печали –
    Вот что к осени заслужил.
    
    Дома в печку полено брошу,
    Чай поставлю, достану мёд.
    И в трубе забушует роща,
    Спелым солнышком запоёт.
    
    
     НОВОГОДНЕЕ
    
    …А Москва в салютах до утра
    И хмельные ходят Дед Морозы,
    Но хочу в деревню, где ветра
    У позёмки расплетают косы.
    
    Чтоб зарозовели за столом
    Мужики и бабы под гармошку,
    Чтобы грузди упирались лбом
    В огурцы и белую картошку.
    
    Чтобы выходили мужики
    Табачком и словом поделиться,
    Чтобы свеч льняные огоньки
    Мотыльками вились у божницы.
    
    Чтобы песня долгою была.
    И потом средь гула, как берёзка,
    Молодая, жаркая вошла,
    Поправляя блузку и причёску.
    
    Чтобы в сытом воздухе дрожа,
    Сдёрнуть половик до самой двери.
    Чтобы стол дрожал от куража
    За окном бушующей метели.
    
    Чтоб и я копытил, словно конь,
    Половицы дробью — до упада,
    И смеялся, и кипел огонь
    Той печи, что пела мне когда-то.
    
    
    
     * * *
    
    Это снег идёт, это снег идёт, это снег идёт, это снег…
    На берёзах мех, на осинах мех, и по всей Руси — белый мех.
    
    И луна идёт, и лиса идёт, обе рыжие на снегу.
    В полынье густой дышит озеро. Рыбу тихую стерегу.
    
    И шипят снега над костром моим, и шипят меха на ветру.
    И уха кипит, и слеза кипит, небеса кипят на юру.
    
    И товарищ мне льёт огня в стакан, шуба пьяная — на распах.
    И лежат на льду щуки чёрные, замороженные в снегах.
    
    И уху я пью, и огонь я пью, и метель я пью — пронеси! –
    И гудит слеза: то ли дым в глаза, то ли снег идёт по Руси.
    
    
    
    
     * * *
    
    По нашей странной русской жизни,
    Пирам лачуг, тоске дворцов
    Не осознать любовь к Отчизне,
    Любовь к себе, в конце концов.
    
    Но познаю пчелы молитву
    И васильковый взгляд в овсе,
    Зарю, идущую на битву,
    В петушьих перьях и росе,
    
    Тоску разгульную полыни,
    Впитавшей дым, впитавшей пот,
    Колосья, русский дух над ними,
    Сиротство стога у ворот,
    
    Там ладят улья медвежата,
    Лесовичиха мох прядёт,
    И месяц поит из ушата
    Дымы русалочьих болот.
    
    И надломив рассвета соты,
    Прикрыв туманом синий взор,
    Сама Россия входит в воду,
    В блаженство женственных озёр.
    
    Гусей пролётных вереница,
    Густых кувшинок невода…
    И каждый миг
     не повторится
    Ни через год и никогда.
    
    
    И никогда под небом сирым
    Вот так же –
     в славе и красе –
    Заря не воспарит над миром
    В петушьих перьях и росе.
    
    И полетят другие гуси,
    И песни новые вослед,
    Но так же будут пахнуть Русью
    Полынь
     и этот белый свет.